О страсть! страсть! долгая, неисчерпаемая, вѣковѣчная, безвредная, спасительная, разнообразная, неутомимая и неутолимая страсть къ старимъ картинамъ и рѣдкостямъ, къ фарфоровымъ чашечкамъ съ двумя синими шпагами накрестъ, къ шкапамъ изъ чорнаго дуба съ аллегорическими барельефами, къ мандаринамъ, важно сидящимъ высунувъ языкъ, къ коробочкамъ изъ слоновой кости, въ серебряныхъ древнихъ оправахъ, къ пастушкамъ, играющимъ на рожкѣ подъ сѣнью свѣтлозеленаго дерева съ глазурью, страсть къ миніатюрнымъ медальйонамъ севрскаго издѣлія, къ пейзажамъ Вильпервиля и Ванъ-Коосоопа, къ табакеркамъ съ эмалью, на коихъ Улиссъ переговоривается съ царевной Навзикаей посреди яркаго пейзажа съ голубымъ моремъ и голубой далью и лѣсомъ, раскинутымъ по берегу въ видѣ безконечнаго амфитеатра! Кто исчерпаетъ сказанную страсть, кто достойно воспоетъ ее въ дидактической поэмѣ, кто подсмотритъ и передастъ изумленному свѣту всю заключенную въ ней поэзію, кто изъ поэтовъ или болтуновъ, зовущихъ себя поэтами, современенъ создастъ философію коллекцій, Иліаду брикъ-а-брака, "Мертвыя Души", въ которыхъ бы дѣйствовалъ не Чичиковъ, а вы, я, наши собратья любители рѣдкостей, собиратели рѣдкостей, дѣлатели рѣдкостей, продавцы по части рѣдкостей, даже, пожалуй, плуты въ области рѣдкостей и брикъ-а-брака? Я знаю очень хорошо, что въ благородномъ занятіи собиранія рѣдкостей не обходится безъ обмановъ и ошибокъ. Тернія есть во всемъ, на розахъ имѣются шипы,-- но шипы не мѣшаютъ цвѣту и запаху розы! Можно купить головку какого нибудь Лизарова, вмѣсто головки Грёза, но изъ этого не слѣдуетъ, чтобъ чашки и статуэтки, стоящія на вашемъ каминѣ, предать лютому уничтоженію. Бывали примѣры пріобрѣтенія древней серебряной группы, отъ которой пахнетъ пятаками и грошами, но нельзя же заключить изъ такого факта, чтобы человѣкъ, занимающійся продажей и покупкой стараго серебра, былъ непремѣнно мошенникомъ или простакомъ, пройдохой или ротозѣемъ, dupe ou fripon. Одному милому, доброму, пламенному русскому литератору недавно продали за хорошую цѣну два сосуда отъ имбирнаго варенья вмѣсто китайскихъ вазъ, но онъ не потерялъ благоговѣнія къ фарфору и еще на дняхъ пріобрѣлъ чудное севрское блюдо работы иностранца Поликарпова! Я самъ, въ годы юности и свѣжести, не умѣлъ отличить мрамора отъ алебастра и покупалъ картины съ фигурами, у которыхъ носъ длиннѣе ноги, но я не говорилъ же съ Катономъ: "добродѣтель, ты пустое слово!" Роза безъ терній существуетъ только на полинялыхъ шляпкахъ, море не можетъ обойтись безъ подводныхъ камней, женщина безъ капризовъ и прихотей будетъ не женщина, а статуэтка. Итакъ, возвеселитесь духомъ, мои добрые собратія-собиратели, шатайтесь по лавкамъ и аукціонамъ, наполняйте спои кабинеты, чистите старыя картины, отыскивайте Рафаэлей на толкучемъ рынкѣ и блаженствуйте, ибо блаженство ваше чисто, безвредно, исполнено поэзіи и веселія. Если мы сладко спали, то не будите насъ, о насмѣшники! Не мѣшайте намъ грезить: грезы наши никому не дѣлаютъ зла. Да здравствуютъ же картины въ овальныхъ рамахъ, статуэтки изъ терра-котта, чаши изъ твердаго камня, табуреты изъ дерева съ украшеніями! да процвѣтаютъ фарфоръ и эмаль, камеи и слоновая кость! пусть наполняются наши комнаты древними книгами и старымъ оружіемъ! Этихъ книгъ никто не станетъ критиковать нещадно, этимъ оружіемъ никто не пырнетъ въ бокъ своего собрата. Не мѣшайте намъ веселиться и грезить,-- дайте дорогу дилетантамъ и собирателямъ рѣдкостей! Въ моемъ году имѣется одинъ день великаго, невиннаго, добраго, поэтическаго наслажденія. Этотъ день наканунѣ Рождества. Съ тѣхъ поръ, какъ я себя помню, въ этотъ день я бывалъ глубоко счастливъ. Въ этотъ день отецъ возилъ меня по магазинамъ, книжнымъ и игрушечнымъ лавкамъ, покупая мнѣ разныя вещи, книги и игрушки по моему выбору. Я живо помню удовольствіе, съ какимъ этотъ строгій, неразговорчивый съ дѣтьми старикъ радовался моей радостью, и вытребовавши себѣ стулъ, спокойно сидѣлъ въ лавкахъ, не побуждая меня къ отъѣзду и предоставляя мнѣ полную свободу выбирать себѣ различныя богатства. Ничего почти не говоря и не оставляя своего серьознаго вида, онъ былъ расточителемъ, Крезомъ, графомъ Монте-Кристо въ этотъ день. Не одинъ я, особа заинтересованная въ этомъ дѣлѣ, но купцы взирали на него съ благоговѣніемъ, и женщины, что-нибудь покупавшія, останавливались у выхода, чтобы поглядѣть, какъ умѣлъ почтенный старикъ тѣшить и баловать своего сына. За то день наканунѣ Рождества и другой день въ томъ же родѣ, Вербная Суббота, до самой моей смерти будутъ мною чтимы, какъ высокіе духовные праздники! Въ эти дни я будто живымъ вижу передъ собой отца, котораго лишился много, много лѣтъ назадъ. Сдѣлать что-нибудь зловредное наканунѣ Рождества или въ Вербную Субботу я не рѣшусь ни за что въ свѣтѣ. Въ эти дни и все вижу въ розовомъ свѣтѣ, журнальныя статьи кажутся мнѣ блистательными поэмами, и нѣкій фельетонъ -- высокимъ моральнымъ трактатомъ. О книгѣ, прочитанной въ сказанный день, я не скажу дурного слова: если ко мнѣ придетъ другъ-поэтъ, періодически-вторгающійся въ мою квартиру и подвергающій меня казни и скукѣ неслыханной,-- я его приму, буду съ нимъ веселъ и ласковъ. Но впрочемъ трудно кому нибудь изъ друзей и недруговъ застать меня дома наканунѣ Рождества или въ Вербную Субботу. Я исчезаю изъ дома съ утра и покупаю себѣ игрушки -- игрушки взрослаго возраста -- потемнѣвшую картину, древнюю кружку, фарфороваго пастушка, баулъ съ медальонами. Я не считаю денегъ, и становлюсь на одинъ день графомъ Монте-Кристо. Домой возвращаюсь я мимо Гостиннаго Двора; тамъ смотрю на дѣтей и голубей, исполняюсь самыми сладкими чувствами, закупаю себѣ книгъ и всякой всячины и покидаю торжище послѣдній. Все путешествіе должно совершаться пѣшкомъ: лучшія изъ купленныхъ вещей несутся лично самимъ мною, въ рукахъ, въ шляпѣ, въ карманахъ пальто. На перепутьѣ дозволяется зайдти позавтракать въ кондитерскую, или посмотрѣть новыя рѣдкости у г. Палацци, прежде жившаго въ Гороховой, между Каменнымъ и Краснымъ Мостами, а теперь переселившагося въ Большую Морскую. Впрочемъ, лучше не сообщать читателю подробности адреса Палацци. Читатель можетъ подумать, что я взялъ съ моего пріятеля старую картину въ видѣ взятки, а оттого и хвалю Палацци, въ ущербъ Негри, Мейера, Жюста и иныхъ продавцовъ рѣдкостей.
Тому изъ моихъ читателей, кто не знаетъ Палацци, я совѣтую съ нимъ познакомиться. Они останутся довольны знакомствомъ. Тихое и доброе лицо г. Палацци располагаетъ всякаго въ его пользу и располагаетъ не напрасно. Этотъ человѣкъ не продастъ вамъ дрянного бельгійскаго пейзажа послѣднихъ годовъ за пейзажъ Рюиздаля; не станетъ навязывать вамъ японскихъ вазъ, повторяя многократно, что графъ Антонъ Борисычъ покупаетъ у него на десятки тысячъ разной японщины; онъ не испортитъ вашего наслажденія хорошей вещью, крикнувъ вамъ подъ ухо во время вашего созерцанія: "Это стоитъ три тысячи рублей, и ни копейки менѣе". Онъ не станетъ хвастаться передъ вами покровительствомъ княгини Дарьи Савельевны и не слупитъ съ васъ тройной цѣны за вещицу во вкусѣ упомянутой Дарьи Савельевны. Палацци не станетъ плакаться на холодность Петербурга къ предметамъ артистическаго значенія: онъ знаетъ очень хорошо, что для наслажденія его товаромъ надо, чтобъ и продавецъ и покупатель были въ духѣ, чтобъ жалобы всякаго сорта имъ не лѣзли въ голову. За то всѣ любятъ Палацци и всякому у него весело. Въ его комнатахъ, за вами не ходитъ докучливый надзиратель; чуть познакомившись съ новымъ лицомъ, убѣдясь, что оно, по русской поговоркѣ, "сальныхъ свѣчъ не ѣстъ" и платковъ изъ кармана не похищаетъ,-- хозяинъ помѣщенія предлагаетъ вамъ зажечь сигарку и самъ стушевывается или садится за книгу, пока вы бродите и переглядываете вазы, картины и оружіе. Для дилетантовъ лѣнивыхъ или крайне озабоченныхъ, Палацци лучше всякаго клада. Онъ придетъ къ вамъ на домъ, не торопясь пересмотритъ ваши коллекціи, пріищетъ панданъ къ одинокому миніатюру, научитъ васъ какъ вычистить старую картину, придѣлаетъ къ заброшенному и поломанному портретцу нужную оправу въ томъ самомъ стилѣ, какого сама вещь требуетъ, похвалить одно, осторожно разочаруетъ насъ насчетъ другого и исполнитъ всѣ ваши порученія съ точностью нѣмца, съ быстротой итальянца, съ готовностью русскаго человѣка! Если вы любите фарфоръ и не видите красоты въ старомъ серебрѣ, онъ станетъ съ вами мѣняться; если вы горите желаніемъ сбыть картины, которыя вашъ покойный родитель собиралъ съ такими усиліями, онъ найдетъ мѣсто и картинамъ вашимъ... но нѣтъ! Я имѣю слабость думать, что въ числѣ моихъ читателей не имѣется людей, способныхъ отдѣлываться отъ добрыхъ, старыхъ, потускнѣвшихъ картинъ, доставшихся имъ въ наслѣдіе. Если такіе господа гдѣ нибудь и находятся, то я усерднѣйше прошу ихъ не читать моихъ замѣтокъ и со мной не знакомиться.
Итакъ, въ прошлый мѣсяцъ, передъ Рождествомъ, нагулявшись досыта, сдѣлавъ самому себѣ нѣсколько подарковъ и довершивъ всю экскурсію одной покупкою у Палацци, я отдыхалъ въ его комнатахъ, и курилъ сигару, сидя передъ однимъ очень простенькимъ и недорогимъ пейзажемъ, который почему-то мнѣ крайне нравился. То было изображеніе какого-то парка, около рѣки или пруда, съ плавающими по водѣ лебедями. Въ далекой дали между зеленью и платанами въ видѣ зонтиковъ, рисовалась колоннада какого-то палаццо, одного изъ тѣхъ палаццо, которые повременамъ грезятся вамъ во снѣ, подъ голубымъ небомъ, между розами, фонтанами и статуями. Вправо отъ картины помѣщался шкапъ съ саксонскими куколками и нѣсколько вазъ севрскаго фарфора. Мнѣ было очень хорошо, тепло и отрадно, я не скучалъ своимъ уединеніемъ, и, поджидая хозяина, конечно, проводилъ свое время веселѣе, чѣмъ въ эти минуты проводилъ его весь Петербургъ, сидящій за бумагами или свирѣпо бѣгающій по Невскому Проспекту. Я выкурилъ свою сигару и уже думалъ зажигать вторую, когда уединеніе мое было нарушено приходомъ новаго лица, облаченнаго въ лѣтнее пальто, крайне потертое и порыжѣлое. Новому лицу было очень-холодно въ своемъ нарядѣ, скорѣе достойномъ Неаполя, нежели нашей сѣверной Пальмиры. Оно попрыгало съ ноги на ногу, и потомъ, обратясь ко мнѣ, сказало съ самой обязательной улыбкою: "Позвольте отъ души порадоваться знакомству съ новымъ любителемъ. Имя ваше не безъизвѣстно въ области рѣдкостей, милостивый государь мой. "Замѣтки петербургскаго туриста" производятъ волненіе въ той кондитерской, гдѣ я пью шоколатъ. Позвольте пожать вашу руку; имя мое Лопаткинъ. Я когда-то принадлежалъ къ числу художниковъ и имѣю свою коллекцію рѣдкостей, можетъ быть, не изъ послѣднихъ въ Европѣ!"
Я взглянулъ на г. Лопаткина, вспомнивши при томъ, что не однажды слышалъ про его коллекціи, дѣйствительно огромныя, замѣчательныя, рѣдкія, но никому недоступныя, вслѣдствіе непонятной прихоти обладателя. Я поглядѣлъ на новое лицо съизнова и почувствовалъ нѣчто въ родѣ того фантастическаго обаянія, которое довольно знакомо любителямъ сочиненій Гофмана. Мой собесѣдникъ совершенно походилъ на Щелкуна, героя знаменитой гофмаповой сказки. Онъ былъ сухъ и старъ, носъ его и подбородокъ почти сходились, и носъ и подбородокъ казались синеватыми отъ холода. Въ истасканномъ своемъ нарядѣ этотъ господинъ казался неопрятенъ, какъ нѣмецкая философская книга. Маленькій ростъ, плѣшивая голова, кривыя ноги, зеленый фракъ и яркокрасный жилетъ (рыжеватое пальто было уже разстегнуто) -- все это не могло украсить г. Лопаткина, но его украшали пара умныхъ, добрыхъ чорныхъ глазъ и руки не только маленькія, но превосходно сформированныя. У всѣхъ почти любителей по рѣдкостной части, руки и ноги очень малы -- замѣтка странная, но объясняющаяся тѣмъ, что господа, о которыхъ здѣсь говорится, всѣ принадлежатъ къ особамъ деликатнымъ и тонко развитымъ. Какъ бы то ни было, видъ новаго гостя былъ мнѣ пріятенъ, разговоръ его, относившійся къ разнымъ картинамъ и вазамъ, около насъ стоявшимъ, могъ назваться очень занимательнымъ, и вообще знакомство съ товарищемъ-любителемъ обѣщало кое-что по части наблюденій. Потому я поспѣшилъ предложить Лопаткину сигару, которую онъ взялъ съ благодарностью и закурилъ, выказывая признаки самаго ребяческаго удовольствія.
-- Это не сигара, а нектаръ, сказалъ онъ, осторожно пуская самыя тонкія струи дыма.
Въ самомъ же дѣлѣ сигара была самаго средственнаго качества; сотня подобныхъ стоила восемь цѣлковыхъ, а въ Петербургѣ, какъ извѣстно, вслѣдствіе возрастающаго числа любителей, сигары скоро дойдутъ цѣной до рубля за штуку.
-- Очень, очень вамъ благодаренъ, опять сказалъ гость. Я три года не курилъ сигары. Какой запахъ, какой тонкій листъ! Только вы позволите мнѣ, государь мой, сдѣлать одно замѣчаніе; человѣкъ, курящій такія сигары, никогда не будетъ имѣть хорошей коллекціи -- коллекціи картинъ или рѣдкостей, коллекціи по нашей части!
-- Неужели вы себѣ отказываете даже въ сигарахъ? спросилъ я съ изумленіемъ
-- Хе, хе, хе! произнесъ Лопаткинъ;-- такъ вотъ, какіе у насъ нынче любители! Для васъ табачекъ, дымъ, пустяки, пепелъ дороже созданій искусства? Да-съ, милостивый государь, я три года не курилъ сигары, а покупать такъ не покупалъ ихъ во всю мою жизнь, сперва по бѣдности, а потомъ для выгодъ коллекціи.
-- Однако, возразилъ я;-- вы любите табакъ и теперь курите сигару съ удовольствіемъ. Ящикъ такихъ сигаръ стоитъ восемь рублей. Тутъ все дѣло въ разсчетѣ. Развѣ вещь, которую вы можете купить за восемь рублей, способна доставить вамъ сумму пріятностей, которыя вы ощущаете, выкуривая время отъ времени по сигарѣ? Если да, то вы правы; если нѣтъ, то вашъ разсчетъ не вѣренъ, и вы напрасно отказываете себѣ въ невинномъ наслажденіи.