Должно быть, мой чисто-практическій вопросъ полюбился гостю, ибо въ его отвѣтѣ отозвалось много задушевной ласковости.
-- Милостивый государь и добрый мой собрать, если вы позволите называть васъ такимъ именемъ, сказалъ онъ:-- я вижу въ рѣчахъ вашихъ проницательность немалую. Во-первыхъ, въ нашемъ дѣлѣ величайшая нечаянность возможна, и восемь цѣлковыхъ иногда значатъ болѣе тысячи. Но, откинувъ вопросъ о случайностяхъ, возьмемъ просто восемь рублей и вещицу, дѣйствительно стоящую восемь рублей (тутъ Лопаткинъ показалъ мнѣ нѣсколько чашечекъ, одну гравюру и еще что-то старинное). Покупая сто сигаръ я знаю, что удовольствіе, мною купленное, рано или поздно разлетится дымомъ. Покупая маленькую вещь по моему вкусу, цѣной въ восемь рублей, я имѣю въ виду, что она останется при мнѣ до моей смерти, будетъ моимъ товарищемъ, членомъ моей семьи, станетъ понемногу радовать мой глазъ въ-теченіе десятковъ лѣтъ. Я еще не старъ, хотя гляжу не молодцевато, я могу прожить еще лѣтъ тридцать, я люблю въ газетахъ читать объ очень-старыхъ людяхъ, никогда не пьющихъ вина и выхаживающихъ по десяти миль въ сутки. Я вина не пью и хожу много, отчего жь мнѣ не прожить долго? У меня нѣтъ друзей и родныхъ.
-- Теперь я васъ понимаю, замѣтилъ я, и долженъ сознаться, что считаю васъ человѣкомъ совершенно правымъ, совершенно разсудительнымъ и совершенно практическимъ.
-- Вы меня поняли, сударь, радостно проговорилъ старичокъ, вы не сходствуете со многими вертоплясами (и любителями даже), всегда отзывающимися обо мнѣ съ насмѣшкою. Укажите мнѣ средство наслаждаться болѣе, нежели и наслаждаюсь посреди моихъ рѣдкостей, и я перестану тратиться на какія-нибудь картины! Назовите дѣятельность, болѣе независимую и приличную моему возрасту, и я, пожалуй, самъ назову себя глупымъ мечтателемъ! Я питаюсь шоколатомъ, это правда, за то къ концу года моя семья расширяется, нѣсколько дивныхъ вещей переносится въ мое одиночество, рядъ оригинальныхъ картинъ тѣшитъ мои глаза; а еслибъ я вмѣсто шоколата ѣлъ ростбифъ съ трюфелями, ничего бы этого не видать мнѣ къ концу года. Отъ ростбифа съ трюфелями не осталось бы ничего изящнаго и вѣчнаго! Государь мой, вы немногими словами пріобрѣли мое сердце. Мнѣ весело и въ щегольскомъ господинѣ видѣть сочувствіе къ моей страсти. Позвольте достойно возблагодарить насъ и за сигару и за бесѣду нашу. Передъ нами времени еще много и я могу доставить вамъ часокъ немалаго наслажденія. Посѣтите мою скромную обитель и взгляните на вещи, которыхъ я никому не показываю. Палацци очень хорошій человѣкъ, но его я къ себѣ никогда не пускаю; вообще нынѣшнихъ любителей я не люблю. Васъ я полюбилъ душевно. Идите же въ мое Эльдорадо!
И бывшій художникъ застегнулся, поднялъ воротникъ своей хламиды, а затѣмъ устремился вдоль по Морской съ такой быстротою, что я, при своихъ длинныхъ ногахъ, могъ слѣдовать за нимъ не безъ затрудненія.
Мы прошли нѣсколько улицъ, потомъ площадь, и очутились въ Галерной Улицѣ, гдѣ и остановились передъ однимъ изъ жолтенькихъ каменныхъ домиковъ, самыхъ древнихъ въ Петербургѣ и сохраняющихъ слабое подобіе голландскихъ домовъ. Нижній этажъ имѣлъ окна съ какмми-то витыми рѣшотками, кровля была изъ черепицы и не такъ плоска, какъ нынѣшнія кровли; надъ вторымъ этажомъ возвышался мезонинчикъ или чердачокъ съ двумя окнами. Лопаткинъ жилъ въ нижнемъ этажѣ, только не на улицу, а на какой-то странный, длинный предлинный дворъ съ двумя березами посрединѣ. Вообще нельзя сказать, чтобъ домъ содержался съ голландской чистотою: по двору бѣгали какіе-то циклопы съ чорными лицами, въ тиковыхъ халатахъ; въ углу двора была кузница съ неугасаемымъ огнемъ; остальныя строеніи занимались каретникомъ, котораго разнообразныя издѣлія стоили повсюду. Около стѣны Лопаткинъ взялъ меня за руку и мы оба юркнули въ длинный, темный корридоръ, напередъ спустившись въ нѣдра подвальнаго этажа, по мокрымъ, неровнымъ ступенямъ. За корридоромъ шла кухня, большая, довольно чистая, въ кухнѣ виднѣлся около плиты письменный столъ и волтеровское кресло, въ уголкахъ же валялись рамы, картины, старые фоліанты, пьедестальчики и разбитыя вазы. Вся картина поражала какъ оригинальностью, такъ и совершеннымъ несходствомъ со всѣмъ тѣмъ, что до той поры мнѣ случалось видѣть въ петербургскихъ кухняхъ.
-- Вотъ здѣсь имѣется мой пріютъ, сказалъ мнѣ новый пріятель, указывая на волтеровское кресло у очага.-- Здѣсь я сплю, обѣдаю, принимаю гостей; остальное время провожу съ моими картинами. Идите за мной... или нѣтъ, прежде дозвольте мнѣ сварить для васъ кофе.
Затѣмъ мы оба весело принялись хлопотать около плиты, развели огонь изъ щепокъ, и усердно помогали другъ другу въ разныхъ хозяйственныхъ занятіяхъ. Бывшій художникъ (звали его Андреемъ Сергѣичемъ) снялъ свое верхнее платье и очутился передо мною въ какой-то тогѣ изъ темнаго полумериноса, подбитаго облѣзшимъ бѣличьимъ мѣхомъ. Его фигура и обстановка всей комнаты имѣли въ себѣ нѣчто неоспоримо-фантастическое. Я будто перенесся въ сказочный міръ средневѣковой исторіи и древнихъ алхимиковъ.
-- Однако, сказалъ мнѣ хозяинъ, напившись кофе и закуривъ еще одну изъ моихъ сигаръ: -- мы даромъ тратимъ золотое время. Не судите о моей квартирѣ по кухнѣ. Я занимаю весь нижній этажъ дома; у меня семь большихъ комнатъ. Скоро начнетъ темнѣть, но я не отпущу васъ, не похваставшись моими вещами. Нумеръ первый -- фламандская комната.
И онъ отворилъ первую дверь и весело бросился впередъ, почти забывъ о своемъ гостѣ. Такъ бросается молодой супругъ на свиданіе съ любимой и давно невиданною женою. Лицо г. Лопаткина преобразилось и стало почти прекраснымъ; его ветхій шлафрокъ даже обогатился какими-то величавыми складками. Я тихо послѣдовалъ за хозяиномъ. До наступленія темноты мы едва успѣли оглядѣть третью часть его сокровищъ. Только въ четырехъ комнатахъ мы были, но, Боже мой! чего только не заключалось въ этихъ четырехъ большихъ, холодныхъ, низкихъ, бѣдныхъ комнатахъ! Можетъ быть, я ошибаюсь, но коллекція нашего таинственнаго собирателя показалась мнѣ богатѣйшею изъ многихъ виданныхъ мною знаменитыхъ коллекцій! Въ ней я не видѣлъ ни одной картины сомнительнаго достоинства, ни одной фигуры, уважаемой только за старину, ни одной вазы тяжолой формы, ни одной камеи изъ раковины, ни одной вещи аляповатой, ни одного издѣлія, заслуживающаго одной холодной похвалы, похвалы изъ любезности къ хозяину. Случалось ли вамъ когда побудь слушать музыкальную вещь и восхищаться ею до малѣйшаго аккорда, во всей подробности, восхищаться ею отъ чистаго сердца? Такого рода наслажденія рѣдки. То же самое ощущаетъ любитель при обозрѣніи немногихъ коллекцій, собранныхъ человѣкомъ крайне умнымъ и крайне страстнымъ къ своему дѣлу. Коллекція моего новаго друга была въ этомъ отношеніи (для меня по крайней мѣрѣ) выше всѣхъ похвалъ. Куда ни глядѣлъ я (правда, что въ тотъ день я былъ отлично настроенъ ко всему изящному), всюду поражали меня предметы, приходившіеся мнѣ особенно по сердцу. Тамъ, на одной картинѣ, луна освѣщала пустынный морской берегъ, бросая искристую бѣлую ленту на короткія волны,-- изъ другого угла смотрѣлъ на меня туманный закатъ солнца надъ деревнею, закатъ, писанный ван-дор-Нееромъ,-- далѣе улыбалось мнѣ строгой улыбкою лицо мраморной Діаны, гордой богини, будто сердившейся на насъ за нарушеніе ея дѣвственнаго уединенія,-- далѣе, въ безпорядкѣ, привлекательномъ для глаза, блестѣли и бодро возвышались тысячи древнихъ бездѣлокъ, переносившихъ зрителя, хотя сколько нибудь одареннаго чувствомъ поэзіи, въ эпохи самыя разнородныя -- то угрюмыя, то свѣтлыя, то таинственныя. Описывать все то, что мнѣ довелось видѣть въ этотъ памятный день, я не намѣренъ. На словахъ многое выходитъ очень дурно, а къ тому же мнѣ предстоитъ потратить еще не мало словъ по части настоящаго разсказа.