Нечего говорить о томъ, что на половинѣ первой комнаты и я и мой хозяинъ почувствовали другъ къ другу пріязнь самую нелицемѣрную. У входа по вторую, передъ великолѣпнымъ портретомъ Гортензіи Манчини, мы пожали другъ другу руки и условились видѣться какъ можно чаще. На концѣ той же комнаты я дерзнулъ пригласить г. Лопаткина къ себѣ обѣдать, сегодня же. Пройдя еще три шага, мы рѣшили, что намъ не слѣдуетъ расходиться до ночи,-- а если надо обѣдать, то лучше обѣдать тутъ же, между картинами, статуями и вазами, при слабомъ освѣщеніи. Сообразно сему рѣшенію вытребована была жена дворника, Матрена, которую я тутъ же отправилъ съ запискою въ ресторацію. По распоряженію Матрены, къ намъ явились слуги въ бѣлыхъ галстукахъ и накрыли столъ,-- ихъ сперва хозяинъ не хотѣлъ пускать въ свое святилище, но впослѣдствіи, смягчившись, измѣнилъ свое намѣреніе. Люди въ бѣлыхъ галстукахъ притащили съ собой всякое кушанье, вино и бутылку шампанскаго, но мы не позволили имъ служить за столомъ, а служили себѣ сами.
На хозяина моего вино подѣйствовало какъ на младенца. Еще не кончивъ обѣда, онъ пустился приплясывать, цѣловать лучшія изъ своихъ картинъ и осыпать меня нѣжнѣйшими ласками (я умѣлъ такъ устроить дѣло, что расходъ за пиршество весь палъ на мою долю). И напослѣдокъ нашъ достойный любитель картинъ и рѣдкостей, подстрекаемый нѣсколькими издалека поведенными вопросами отъ моей персоны, разсказалъ мнѣ исторію своей жизни, изъ которой я, для назиданія читателей, долгомъ считаю сообщить публикѣ то, что относится до картинъ, рѣдкостей, коллекцій, и наконецъ разныхъ необычайныхъ дѣлъ, по части коллекцій, картинъ и рѣдкостей...
Итакъ, какъ я имѣлъ уже честь докладывать читателю, мы съ Андреемъ Сергѣичемъ, окончивъ трапезу, усѣлись на дубовыхъ готическихъ креслахъ посреди четвертой залы, наполненной французскими картинами и другими издѣліями старыхъ французскихъ художниковъ по серебряной, мраморной и фарфоровой части. При тускломъ, но отмѣнно-мягкомъ освѣщеніи поздняго сумрака, лица, изображенныя на картинахъ, красавицы, висѣвшія на стѣнахъ въ своихъ овальныхъ рамахъ, будто шевелились, улыбались и поглядывали на насъ особенно заманчиво. По крайней мѣрѣ одинъ портретъ пятнадцатилѣтней дѣвушки, работанный Латуромъ, рѣшительно дѣлалъ мнѣ глазки, между тѣмъ какъ юная маркиза де-Фонтанжъ, неизвѣстно откуда попавшаяся во власть моего хозяина, весьма благосклонно глядѣла на его полумериносовый халатъ и кожаную скуфейку. Г-жу де-Фонтанжъ всѣ мемуары стараго времени изображаютъ очень глупою дѣвочкою, и точно, судя по ея портрету, умомъ большимъ она едва ли обладала; но о чудныхъ глазкахъ, полныхъ щекахъ и губахъ этой усопшей знаменитости можетъ имѣть понятіе развѣ только счастливецъ, имѣвшій когда-либо доступъ къ коллекціи Андрея Сергѣича Лопаткина! Правѣй отъ меня находилась серебряная группа дивной работы, изображающая похищеніе Европы, далѣе къ окнамъ шли блюда съ кокетливыми рисунками во вкусѣ Буше. Нимфы и пастушки, розы и пудреные локоны играли здѣсь главную роль. Въ дальнемъ углу залы, кажется, происходило морское сраженіе, писанное Бернетомъ, но мы мало обращали на него вниманія, хотя иногда яркій огненный отблескъ какъ будто вспыхивалъ на темномъ полотнѣ, и глазу становились примѣтны бѣлые паруса какого-то корабля, охваченнаго пламенемъ. При обстановкѣ такого рода я готовъ былъ всю мою жизнь сидѣть съ Андреемъ Сергѣичемъ, и сидя покойно, выслушивать его рѣчи, въ которыхъ была своя частичка занимательности.
"Итакъ, милостивый государь мой (началъ мой амфитріонъ, хотя амфитріономъ едва ли можно назвать его по справедливости), я уже имѣлъ удовольствіе сообщить вамъ, что дѣтство мое проведено было въ нѣдрахъ семейства мнѣ чуждаго, благороднаго, но крайне-бѣднаго. Воспитателемъ моимъ былъ небездарный нашъ художникъ Фуфыринъ. Онъ, сколько могу себѣ припомнить, портреты писалъ хорошіе; но сами знаете, въ старое время русскому живописцу, да еще Фуфырнну по имени, труднымъ оказывалось добыть себѣ практику. Тогда всѣ сходили съ ума отъ французовъ. Сила Петровичъ Богатыревъ ничего еще не писалъ противъ французовъ, а французскій вкусъ не давалъ никому хода. Въ гостинныхъ тогда ставили кресла на подобіе тѣхъ курульныхъ креселъ, что вы видѣли въ комнатѣ древностей -- впрочемъ, мы еще не дошли съ вами до древностей римскихъ -- и диваны въ родѣ триклиніумовъ: тогда въ Парижѣ была такая мода. Дамы носили таліи тотчасъ подъ мышками. Однимъ словомъ все было какъ-то странно, и такъ сказать не художественно. Портреты писать, значило лгать безсовѣстно: сядетъ передъ тобой, напримѣръ, рыло, да и одѣнется гадко, а ты изволь дѣлать, чтобъ вышла хороша да нарядна. Не то тебѣ дверь покажутъ, да француза Жужу призовутъ! Этой истины, такъ сказать натуры, за которой теперь гоняются -- хоть, по моему, и безъ большого успѣха -- и въ поминѣ не было. Кабы не пособія отъ добрыхъ людей, да разная мелкая работа, такъ вся бы наша семья и голодомъ находилась. Много разъ Фуфыринъ, въ горькія минуты, пытался отговаривать меня отъ занятія художествомъ; только я никогда его не слушалъ. Во мнѣ, надо сказать вамъ, съ дѣтства всѣ родные открыли талантъ замѣчательный; а когда я сталъ брать уроки, цѣлая улица наша звала меня неиначе какъ живописцемъ, да и самъ я долго думалъ то же. А на самомъ-то дѣлѣ былъ во мнѣ точно талантъ, да только съ такимъ талантомъ одинъ я могъ далеко уѣхать, какъ видите, да и то по-случаю.
"Вы, какъ охотникъ до живописи, вѣроятно, знаете всю живописную тонкость, и много объясненій съ вами тратить незачѣмъ: сущность моего таланта узнаете вы съ первыхъ моихъ словъ. Былъ-съ, я, государь мой, не живописецъ и не изобрѣтатель -- а копіистъ, трафаретъ, надувало, обезьяна, если сказать такъ позволено. Не надувалъ я никого съ намѣреніемъ, да оттого дѣло не легче выходило. Еще дитятей я измарывалъ рисунками тетради, писалъ днемъ и ночью, чертилъ углемъ и мѣломъ, а что писалъ, что чертилъ?-- то, государь мой, что было ужь писано да начерчено другими. Бывало, возьму книжку съ картинами, все перечерчу, все перерисую такъ, что самъ Фуфыринъ ахнетъ; а стоитъ на дворѣ лошадь, подойду къ окну, задумаю списать лошадь, выйдетъ не лошадь, а деревенская скамейка какая-то. И пропорціи нѣтъ, и ноги какъ палки; а другой мальчишка при тебѣ изъ головы свахляетъ лошадку, и навретъ себѣ, а все-таки выйдетъ какая-ни-на-есть лошадь. Ha-смѣхъ, бывало, примешься съ товарищами другъ съ друга портреты писать -- на моемъ листѣ и человѣка не выходитъ; а какъ начнешь чертить съ готоваго, какъ поставишь передъ собой чужой портретъ да чужой рисунокъ, рука такъ и пишетъ, и всѣ похваливаютъ. И еще, сколько припомню, къ натурѣ во мнѣ никакой охоты не было. Бывало идешь по набережной въ Академію: тутъ и Нева течетъ, и солнце садиться хочетъ, и зелень на проспектѣ выглядываетъ между бѣлымъ; теперь, кажется, обо всемъ вспоминаешь тепло и живо, а въ то время бывало идешь, да глядишь себѣ подъ ноги. Чего! иной молодецъ, и не изъ живописцевъ, иногда засмотрится на какое нибудь такъ сказать старое дерево, или на окна большого дома при мѣсяцѣ, а со мной ничего такого не случалось. Картины, впрочемъ, я любилъ, особенно старыя голландскія, и копіи снималъ не худо; копіями-то я, правду сказать, поддерживался, манеру профессора нашего иногда схватывалъ очень тонко, да и вообще ученикомъ не дурнымъ считался. По себѣ же я былъ малой тихой, безотвѣтный, прилѣжный, оттого меня начальники любили, старые же товарищи -- а изъ нихъ нѣкоторые далеко пошли -- и впослѣдствіи звали меня добрымъ Андреемъ.
Вотъ-съ наконецъ вышелъ я на свѣтъ Божій, добылъ себѣ кой-какіе заказы, скопировалъ Тербургову картинку, продалъ, денегъ было завелъ, сталъ семьѣ Фуфырина помогать. На реставраціи старыхъ картинъ признали во мнѣ склонность, да и точно, ужь осторожнѣе меня человѣка не было -- не рисковалъ я ни одной чертой, не выходили отъ меня картины записанными! Какъ вдругъ меня бѣсъ однажды попуталъ: вздумалъ два портрета, два настоящихъ портрета написать, себѣ на горе! Я думаю, они и теперь висятъ гдѣ-нибудь на постояломъ дворѣ! Ни сходства, ни писанья -- такъ-что самому страшно стало. Вотъ и перестали мнѣ понемногу заказы дѣлать. Я и туды и сюды, и къ тому и къ другому -- нѣтъ работы! Нѣтъ работы, нѣтъ и денегъ. Переѣхалъ я на чердачекъ въ осьмнадцатую линію. Рѣшился-было тайкомъ приняться хоть за вывѣски, для хлѣба насущнаго.
"Такимъ-то-съ образомъ посиживаю я одинъ денекъ на постели, завернувши ноги во фризовую шинель; въ комнатѣ холодно, дровъ ни полѣна у печки, въ карманахъ вѣтеръ гуляетъ. Вдругъ постучали у дверей и входитъ ко мнѣ французъ Антонъ Егорычъ Жантиль, старый изъ себя человѣкъ, сухой какъ тростника, первѣйшій тогдашній собиратель рѣдкостей. Жантиля зналъ я давно, онъ слылъ самъ художникомъ, хоть не писалъ ничего, жилъ же онъ въ этомъ самомъ домѣ, въ этихъ самыхъ комнатахъ, а комнаты (семь залъ, какъ мы знаете) были сплошь набиты статуями, картинами, вазами, сервизами, рѣзными шкапами, старымъ серебромъ и золотомъ. Суровъ былъ нашъ французъ по нраву, никого въ свою квартиру не пускалъ, рѣдкостей и картинъ не продавалъ, а денегъ у него всегда водилась цѣлая пропасть. Когда, бывало, видишь, какъ онъ шляется подъ вечеръ по улицамъ, въ чорномъ сюртукѣ, да поглядываетъ изъ подлобья, такъ признаюсь, бывало про него что-нибудь недоброе и подумаешь. Иные изъ моихъ товарищей имѣли кой-какія дѣлишки съ Жантилемъ, картинки ему чистили, однако никто про него добраго слова не сказывалъ; а иные молодцы попроще не въ шутку говорили, что старый французъ просто колдунъ и давно продалъ свою душу за картины и всякіе белендрясы.
Жантиля зналъ я давно и ему-то продалъ мою копію съ Тербурга, да еще двѣ или три копіи. На этотъ разъ приходу его я очень обрадовался, хотя старикъ всегда обходился со мной какъ съ своимъ дворникомъ, коли не хуже. Увидѣвъ, какъ мнѣ жутко на чердакѣ приходится, французъ уже сталъ подсмѣиваться надо мной, да такъ зло, такъ обидно, что я въ конецъ разсердился,-- на тощій желудокъ
-- Ну, слушай, сказалъ онъ мнѣ напослѣдяхъ:-- пришолъ я къ тебѣ съ добрыми вѣстями: коли ты не будешь зазнаваться да писать всякую дрянь изъ своей головы,-- найдется тебѣ на всю жизнь работа. Мнѣ надо копій, много копій, больше чѣмъ двадцать такихъ молодцовъ какъ ты намалевать могутъ. Вотъ тебѣ картинка, настоящій Брегель-младшій, вотъ тебѣ и доска; я хочу, чтобъ писано было на доскѣ да еще на старой. Тридцать рублей тебѣ за работу, десять въ задатокъ теперь же. Смотри, чтобъ вышло отлично, да какъ можно скорѣе". И ушолъ онъ, не поклонившись мнѣ даже; деньги жь кинулъ на столъ, будто собакѣ.
Отхваталъ я Брегеля такъ, что самъ налюбоваться не могъ досыта. Принесъ къ Жантилю, онъ принялъ меня въ кухнѣ, гдѣ мы съ вами кофе пили, вынесъ еще двѣ картины, одну изъ нихъ итальянскую старой, самой старой школы. Я этой школы не люблю, надо признаться: фигуры-то ужь больно на куколъ деревянныхъ похожи. "На эту картину обратить особое вниманіе", сказалъ французъ (онъ по-русски говорилъ отлично), чтобъ все было какъ на ней есть, безъ хитрости и прикрасы. На дубоватыя штуки ты мастеръ, пошолъ же -- вотъ тебѣ деньги". И эти обѣ копіи удались какъ слѣдуетъ, а главное, покончены были скоро. Деньгами я обзавелся, а Жантиль слалъ заказъ за заказомъ.