"Такимъ образомъ, милостивый государь мой, прошло ни много ни мало времени, а лѣтъ двѣнадцать слишкомъ. Ужь такого заказчика, какъ Жантиль, не найдетъ себѣ нынче ни одинъ художникъ. Долго я ломалъ себѣ голову, думая, для чего ему столько копій, да еще писанныхъ моею рукою? Пытался я было изрѣдка словечко объ этомъ закинуть, только въ отвѣтъ всегда получалъ одни и тѣ же слова не совсѣмъ любезныя. "О тебѣ, братецъ мой, кричатъ во Франціи и въ Италіи, талантъ-то твой тамъ больно цѣнятъ, а твоимъ картинамъ и цѣны за границей нѣту. Я такъ-то все и отправляю туда твои копіи!" Да-съ, хоть и не слѣдуетъ мнѣ Жантиля вспоминать лихомъ, а много дурныхъ словъ онъ мнѣ бывало наговаривалъ! Ужь только при концѣ жизни, отъ болѣзни видно, сталъ онъ какъ-будто поласковѣе. Разъ какъ-то я осмѣлился даже спросить его: "Что вы, Антонъ Егорычъ, никогда меня полюбоваться вашими коллекціями не пустите?" На это французъ тяжело вздохнулъ, руку мнѣ на плечо положилъ, да сказалъ такъ грустно, такъ грустно: "Скоро, скоро, Андрей, придется тебѣ взглянуть на мои коллекціи!"
На этомъ мѣстѣ разскащикъ пріостановился дли того, чтобъ зажечь свѣчу, зажегъ ее, но слабый свѣтъ совершенно затерялся въ большой комнатѣ, да еще такъ сильно заставленной, какъ та зала, въ которой мы сидѣли. Разсказъ Андрея Сергѣича занялъ меня чрезвычайно, мой умъ и мое воображеніе витали въ какихъ-то особыхъ областяхъ; мнѣ повременамъ становилось страшно, и фигура стараго француза, мрачнаго собирателя рѣдкостей, повременимъ рисовалась передо мной съ поразительной ясностью.
"Вотъ-съ послѣ послѣдняго разговора нашего,-- продолжалъ хозяинъ -- Антонъ Егорычъ Жантиль сильно занемогъ и потребовалъ меня къ себѣ, вмѣстѣ съ послѣдней мной законченной копіей. То была копія съ Мурильо, съ чудеснаго Мурильо, работа нешуточная, однако я ее кончилъ какъ слѣдуетъ и понесъ къ французу. Онъ лежалъ въ кухнѣ, одинъ одинехонекъ, больной, тощій, на лицѣ его написано было, что смерть придетъ скоро. Взглянулъ онъ на мою работу и раскричался: колоритъ показался ему свѣтелъ. Я ему говорю: -- "Оригиналъ больно почернѣлъ отъ времени; зачерните-ка копію такъ же, такъ и эффектх другой выйдетъ".-- "А ну-ка зачерни", сказалъ онъ, отдавая мнѣ картину.-- "Это уже не мое дѣло", сказалъ я, начиная догадываться о намѣреніяхъ француза: -- "чернить новыя вещи я не умѣю, да и не стану. Это ужь значитъ не копировка, а поддѣлыванье -- надуванье. Хоть я и не большой художникъ, а въ такихъ дѣлахъ не былъ грѣшенъ!" Тутъ ужь я, признаюсь, подумалъ что моего француза параличъ ударитъ: такъ онъ весь посинѣлъ и покоробился. Однако онъ кашлянулъ раза три, поглядѣлъ на меня безъ особенной злости, подалъ мнѣ какую-то записочку и сказалъ тихо: "Иди же сейчасъ отъ меня, по этому адресу, въ домъ князя Карельскаго. Скажи самому князю, что я боленъ, что дѣло разладилось. Швейцаръ тебя пропуститъ, скажи только, что пришолъ отъ Жантиля. Да приходи потомъ сюда, приходи скорѣй: ты мнѣ будешь нуженъ -- плохо мнѣ что-то!"
"Пошолъ я по адресу, отыскалъ домъ Карельскихъ на 11 набережной, замолвилъ швейцару какъ сказано было, и повели меня вверхъ по мраморной лѣстницѣ. Робость меня одолѣла, государь мой, особенно когда пришлось ступать по такому полу, что глаже листа желѣзнаго; думалъ что упаду раза три; однако не упалъ. Смотрю, выходитъ толстый старичокъ, самъ князь, такой ласковый. Я передалъ, что было мнѣ надо, а онъ меня обо мнѣ сталъ распрашивать. "Вы сами художникъ", говоритъ между прочимъ: "не хотите ли взглянуть на мою картинную галлерею?" Вотъ и пошли, прошли много залъ, смотрю, наконецъ, и галлерея, рамы, золото, надписи не русскія подъ картинами. Я какъ глянулъ -- такъ и обмеръ, милостивый государь мой: галлерея-то вся изъ моихъ картинъ, изъ моихъ копій, зачерненныхъ, подмазанныхъ, какимъ- о страннымъ лакомъ покрытыхъ! И Бретель мой, и съ Тербурга копія, и старые итальянцы, что работали до Рафаэля, и Рюиздаль соей работы -- и страшно и стыдно, и совѣстно, и радостно какъ-то,-- все таки, знаете, пріятно видѣть свои работы, а иныя изъ нихъ точно были не дурны! "Ну-съ, что вы объ этомъ скажете, г. художникъ?" спросилъ князь.
"Стоялъ я, стоялъ, да и думалъ, что бы отвѣтить. Ясно, что бѣднаго князя надули какъ ребенка, но повѣритъ ли онъ моей правдѣ, если я ее выскажу и гдѣ найду я доказательства! Можетъ ли Жантиль вознаградить князя за обманъ, и найдется ли возможность его къ тому принудить? А наконецъ, въ правѣ ли я разрушать чужое счастіе, будить человѣка, который хочетъ спать и самъ не желаетъ, чтобъ его будили? Подумавши такъ, отвѣчалъ я что-то въ лестномъ тонѣ, раскланялся какъ умѣлъ, вышелъ изъ дому будто съ похмѣлья, потомъ опомнился и побѣжалъ къ Жантилю, собираясь высказать ему все и на вѣкъ прервать съ нимъ всѣ сношенія.
По моей взбудораженной физіономіи старикъ примѣтилъ, что я все знаю, по говорить мнѣ не далъ. "Молчи", прохрипѣлъ онъ: "некогда тутъ молоть пустяки, когда мнѣ жить какой-нибудь часъ остался. Слушай, Андрей, а думать можешь сколько хочешь, только молчи да слушай. Жизнь моя не хороша,-- хорошо, еслибъ за мной не было другихъ грѣховъ, кромѣ надуванья поддѣльными картинами! Вотъ тебѣ связка бумагъ: тутъ есть мое завѣщаніе, тутъ много ломбардныхъ билетовъ; и знаю, что въ твоихъ рукахъ они сохранны. Когда и умру, раздай всѣ деньги кому въ спискѣ написано; списокъ длиненъ: со многими людьми будешь ты имѣть счеты -- съ людьми, которымъ я много зла дѣлалъ. Что останется, раздай бѣднымъ художникамъ. Тебѣ и денегъ не оставляю. Тебя я обидѣлъ сильно, тебя сдѣлалъ я честнымъ плутомъ, пол-мильйона нажилъ я твоими скромными трудами. Деньгами я не успокою моей совѣсти, не примирюсь съ тобою. Тебѣ я отдаю то, что лучше денегъ -- мою семью, мою душу, мои сокровища, мою коллекцію. Пора мнѣ, пора съ ней проститься. Мнѣ восемьдесятъ лѣтъ, хоть бы и не прочь прожить еще восемьдесятъ. Отпори всѣ двери въ моихъ комнатахъ; притащи въ первую залу одинъ стулъ полегче Теперь подай мнѣ руку, веди меня, сажай на стулъ, смотри мои рѣдкости -- какъ ихъ старый хозяинъ станетъ прощаться съ ними!"
"Тутъ-съ, милостивый государь мой, довелось мнѣ видѣть исторію, или, правильнѣе сказать, сцену, о которой, кажется, я и умирая не забуду! Весь блѣдный, едва двигаясь, съ потускнѣлыми глазами и со слезами на глазахъ, Жантиль опустился на стулъ въ первой залѣ, перевелъ духъ и сказалъ: "Двигай меня ближе, ближе къ картинамъ!" И онъ сталъ прощаться со всякой картиной, со всякой вещицей, будто отецъ прощается съ сыномъ -- а картинами, да статуями полны всѣ комнаты, почти такъ какъ вы теперь ихъ видите. "Охъ!" говорилъ онъ: "тошно разставаться съ тѣмъ, что одно мнѣ мило на свѣтѣ! Вотъ они, мои Рубенсы и Рюиздали, мои мраморныя дѣвушки, мои рѣдкости изъ рѣдкостей, прощайте вы всѣ, навсегда прощайте!" Я придвинулъ его къ чудной Веласкезовой картинѣ, которую мы на дняхъ съ вами посмотримъ. "Эту картину", сказалъ онъ, "добылъ я изъ испанскаго монастыря, взятаго штурмомъ. И самъ срѣзалъ ее съ рамы, пока люди рѣзались и стрѣляли другъ друга. Гляди сюда, на эти головки, на это сіяніе сверху, на эту ручку съ пальмовой вѣтвью. Боже мой, неужели надо умереть и не видать болѣе этой картины! Вотъ нимфы Альбано, рѣдкость изъ рѣдкостей! Гляди на освѣщеніе; разсмотри ту, что стоитъ бокомъ; видалъ ли ты гдѣ-нибудь что-нибудь подобное?" И бѣднякъ перетаскивался съ мѣста на мѣсто, слабѣя съ каждой минутой, говоря рѣчи, отъ которыхъ мое сердце разрывалось -- то былъ истинный любитель искусствъ, сударь мой. Наконецъ, когда пришли мы къ французскихъ вещамъ и вотъ къ этой Діанѣ, работы Гудона, Жантиль пересталъ говорить, а только все еще плакалъ заливущими слезами. Я было попробовалъ отвести его прочь, къ постели -- не дался, прошепталъ только: "Видишь, что я умираю -- все сейчасъ будетъ кончено!" Около Діаны мы и остановились; онъ приложилъ губы къ ея ножкѣ -- и душу отдалъ.
"Вотъ такимъ-то манеромъ и сдѣлался я, ужь много лѣтъ тому назадъ, обладателемъ коллекціи, какая мнѣ и во снѣ никогда не грезилась. Жантиль сдѣлалъ послѣднее свое дѣло честно, завѣщаніе составилъ въ порядкѣ, даже изъ денегъ назначилъ малую часть на наемъ квартиры и содержаніе рѣдкостей въ порядкѣ. Душеприкащиками, кромѣ меня, назначилъ онъ еще двухъ художниковъ, честнаго поведенія, да еще одного иностранца, собиравшагося ѣхать за границу. Много хлопотъ было намъ всѣмъ троимъ, и много разныхъ грѣховъ открыто было на душѣ Жантиля,-- да о мертвыхъ, а тѣмъ болѣе о нашихъ благодѣтеляхъ, дурно говорить не приходится".
Фантастическій мой другъ замолчалъ, видимо утомленный и обѣдомъ и долгимъ разсказомъ. Обо многомъ хотѣлось бы мнѣ его разспросить въ дополненіе его исторіи; но часъ пришелся поздній, да сверхъ того я и то ужь наслушался вещей довольно-странныхъ. Простившись съ Андреемъ Сергѣичемъ, я вернулся домой въ великой задумчивости, но съ полнымъ сознаніемъ того, что день петербургскаго туриста прошолъ не даромъ.
Въ слѣдующій разъ буду бесѣдовать съ моимъ читателемъ о предметахъ болѣе современныхъ, какъ-то: потишоманіи, о ращеніи волосъ, о средствахъ получать долги съ своихъ должниковъ, и о многомъ другомъ въ томъ же родѣ.