III.
Тайны потишоманіи и печальное приключеніе съ другомъ моимъ Ильей Ивановичемъ.
Прошлую среду бесѣдовалъ я съ читателемъ о рѣдкостяхъ, нынче стану говорить о модныхъ предметахъ; прошлую среду воспѣвалъ я древнія картины и старый форфоръ, нынче приходится мнѣ держать рѣчь о картинахъ изъ бумаги, да о старомъ фарфорѣ, искусственно приготовляемомъ, то-есть о фарфорѣ, похожемъ на что угодно, только не на фарфоръ настоящій! Отъ художества приходится перешагнуть къ презрѣнной поддѣлкѣ, отъ поэтической страсти -- къ минутной забавѣ празднаго человѣка, отъ Рюиздаля -- къ магазинамъ дешовой стеклянной посуды, отъ гудоновой Діаны -- къ почтенному денди Ильѣ Ивановичу, помѣшавшемуся на потишоманіи. Въ жизни часто приходится дѣлать подобные скачки, и, конечно, истинный туристъ тѣмъ возмущаться не можетъ. Истинный туристъ долженъ быть всегда бодръ, свѣтелъ духомъ, снисходителенъ къ людскимъ слабостямъ, внимателенъ ко всѣмъ предметамъ, витающимъ предъ его взорами. Онъ не имѣетъ права дѣлить жизненныя явленія на высокія и мелкія, пріятныя и ничтожныя, восхитительныя и противныя, обильныя интересомъ и обильныя скукою. Для него все должно быть занимательно, все ново,-- повсюду долженъ онъ находить пищу для своей наблюдательности. Наблюдать то, что намъ приходится по-сердцу, умѣетъ всякій; но если ты истинный туристъ на пути жизни, то умѣй устроить такъ, чтобъ всякій предметъ, тобой встрѣчанный, приходился тебѣ по-сердцу и увлекалъ тебя на поле наблюденій. Если ты не умѣешь сдѣлать этого, то ты не наблюдатель, не путешественникъ, а болтунъ, фразёръ, лѣнивецъ, человѣкъ, спящій съ открытыми глазами. Человѣкъ, спящій съ открытыми глазами! Это опредѣленіе мнѣ такъ нравится, что я готовъ повторять его вездѣ и всюду, повторять его безпрестанно, повторять до пресыщенія! Да, о благосклонный читатель, половина нашихъ общихъ друзей, а повременамъ и мы съ тобою, принадлежимъ къ разряду людей, имѣющихъ привычку спать съ открытыми глазами: оттого намъ и жизнь иногда не мила кажется, оттого мы проводимъ день за днемъ, не обогативъ своей головы ровно ничѣмъ; оттого мы иногда предаемся сплину, что вмѣсто бодрствованія спимъ и даже храпимъ съ открытыми глазами! Припомни, напримѣръ, твой вчерашній день, о читатель. Ты всталъ рано, занимался дѣломъ, кое-что читалъ, былъ въ гостяхъ утромъ, былъ на балѣ вечеромъ, видѣлъ нѣсколько сотъ разнаго народа, говорилъ дотого, что едва не почувствовалъ онѣмѣнія въ языкѣ, какое иногда случается съ обжорой, если онъ съѣстъ половину большого ананаса,-- а между тѣмъ все тобою сдѣланное, слышанное и видѣнное за вчерашній день сегодня кажется тебѣ пустымъ сномъ, не шевелитъ твоего сердца. Почему же это? потому-что ты не глядѣлъ, не наблюдалъ, не давалъ себѣ труда углубиться въ тотъ или другой предметъ, въ того или другого человѣка, потому-что ты, пріѣхавъ домой, бухнулся въ постель, не подумавъ о результатѣ твоего дня, не черкнувъ на лоскуткѣ бумаги: "видѣлъ то-то, обрадованъ былъ свиданіемъ съ N., смѣялся разсказу о томъ-то, г. К., навелъ на меня невыносимую скуку... не мѣшало бы при случаѣ изслѣдовать, отчего этотъ человѣкъ наводитъ на всѣхъ уныніе." Ничего подобнаго ты не написалъ и не сдѣлалъ, и потерялъ день, Богомъ тебѣ данный на жизнь и поученіе, потерялъ день, не обогативъ себя ничѣмъ, не поблагодаривъ даже судьбу за то, что день твой прошолъ безъ горести. Ты спалъ съ открытыми глазами, вслѣдствіе твоей лѣности и нравственной сонливости; по ивоей душѣ только скользнули событія прошлаго дня; ты пропустилъ мимо себя, безъ вниманія, цѣлую вереницу людей замѣчательныхъ, какъ всѣ смертные, стоящихъ наблюденія, какъ всѣ люди на свѣтѣ! Великій латинскій поэтъ сказалъ: "Постоянное зрѣлище природы съ ея красотой и разнообразіемъ утомляетъ глаза неразумнаго человѣка, притупляетъ его удивленіе!" Такъ и ты притупляешь свои способности, пропустивъ тотъ или другой день твоей жизни, о читатель!!! хорошо, если бы у тебя только одинъ день пропалъ такимъ образомъ. Но за однимъ безплоднымъ днемъ идетъ другой, дни сливаются въ мѣсяцы и годы. "Изъ песчинокъ" -- сказалъ великій поэтъ стараго времени -- "изъ песчинокъ выходятъ горы, изъ минутъ дни, а изъ дней вся жизнь наша." Пропуская всѣ случаи наблюдать, жить и поучаться, отдаваясь зловредной дремотѣ съ открытыми глазами, ты пріучаешься мѣрять всю свою жизнь рядомъ катастрофъ или особенно-счастливыхъ событій; а часты ли подобныя событія и катастрофы въ жизни человѣческой? Прошлый мѣсяцъ тебя прихватилъ ревматизмъ, и вся исторія прошлаго мѣсяца памятна тебѣ по ревматизму; годъ тому назадъ ты выигралъ въ пикетъ много денегъ, и вотъ все, что у тебя осталось отъ прошлаго года! Завтра сани твои раскатятся гдѣ-нибудь на поворотѣ, и ты хлопнешься въ снѣгъ носомъ; этого событія ты не забудешь, хотя забудешь происшествія, передъ тобой совершавшіяся и во сто кратъ болѣе достойныя вниманія! Таковъ ты часто, о человѣкъ, и я не осуждаю тебя вполнѣ, ибо я самъ человѣкъ, ничто человѣческое мнѣ не чуждо, а поймите человѣка, и вы поймете его исторію, исторія же ясно показываетъ, что человѣкъ всегда былъ человѣкомъ! И я самъ, хотя причисляю себя къ хорошимъ туристамъ, но не всегда бываю богатъ бодростью духа,-- и мнѣ иногда случается терять свой день, пропускать случаи къ наблюденіямъ, не жить и не поучаться, а безплодно влачить часъ за часомъ, предаваясь дремотѣ съ открытыми глазами!
Въ одинъ изъ прошлыхъ маскарадовъ Большого Театра, нашла на меня такая зловредная охота спать съ открытыми глазами. Я обѣдалъ дома, выспался передъ маскарадомъ, и выспался самымъ отчаяннымъ образомъ, то-есть, допивъ послѣдній глотокъ кофе, упалъ на свой диванъ, будто въ обморокѣ, и пролежалъ такъ часа два, и съ хвостикомъ. Такой странный физіологическій феноменъ со мной часто случается, и въ немъ нѣтъ ничего опаснаго; опытъ показалъ, что послѣ подобнаго послѣобѣденнаго оцѣпенѣнія я становлюсь живъ, веселъ, день кончаю отличнымъ образомъ, да и ночь провожу не безсонную. Однако, на этотъ разъ, то-есть въ вечеръ маскарада, спасительный сонъ послѣ обѣда не произвелъ на меня своего отраднаго, обычнаго вліянія. Я бродилъ по залѣ, какъ говорится, "въ состояніи постыднаго одиночества", и не только не пользовался выгодами уединенія, по наблюдательной части, но даже не узнавалъ знакомыхъ мужчинъ, а просидѣвъ около музыки весьма долго, не вслушался ни въ одну ноту, не отыскалъ во всѣхъ вальсахъ и полькахъ ни одного близкаго сердцу мотива. Съ тупымъ вниманіемъ глядѣлъ я на мундиры, домино, фраки, букеты, на одного господина, бодро гулявшаго по залѣ въ теплой фуражкѣ съ ушами, на одну таинственную гостью, замаскировавшую себя самымъ герметическимъ образомъ и съ самаго своего прихода ни къ кому не подходившую, а слушавшую музыку съ превеликимъ наслажденіемъ. Взглядъ мой былъ исполненъ глубокомыслія, такого глубокомыслія, что не одинъ изъ мимо проходящихъ пріятелей, бросивъ взоръ свой на меня, говорилъ самъ съ собою: "какъ задумался Иванъ Александрычъ, какія плодотворныя мысли его волнуютъ, какіе обширные замыслы зрѣютъ въ его изобрѣтательной головѣ, въ какую бурю вдохновенія облеклось его чело, чело истиннаго поэта!" А между тѣмъ я ничего не думалъ, былъ за сто верстъ отъ вдохновенія, спалъ съ открытыми глазами, пропускалъ тысячи случаевъ для наблюденія. Одна черта можетъ показать, до какой степени и заспался. Наканунѣ я и Лызгачовъ послали нашему пріятелю Пайкову, дѣтинѣ очень мрачной наружности, преогромный букетъ и записку будто отъ женскаго лица, въ которой Пайкова просили надѣть бѣлый галстухъ, пріѣхать въ маскарадъ и стоять съ прилагаемымъ букетомъ на самомъ верху центральной лѣстницы, ведущей изъ залы спектакля въ корридоры и боковыя комнаты. Пайковъ великій плутишка по части сердечныхъ дѣлъ, а оттого все прописанное исполнилъ неукоснительно, даже надѣлъ бѣлый жилетъ, для вящшей пріятности, и фигура его уже цѣлый часъ красовалась на видномъ мѣстѣ, потѣшая пріятелей нашихъ,-- а я даже не замѣтилъ Пайкова, забылъ про существованіе Пайкова! Аллахъ одинъ знаетъ, долго ли бы я просидѣлъ въ своемъ безплодномъ и презрѣнномъ одиночествѣ, если бы ко мнѣ не подошолъ, въ исходѣ двѣнадцатаго часа, добрый мой школьный товарищъ Илья Ивановичъ, въ свѣтѣ всѣми признаваемый за безукоризненнаго щеголя, а съ тѣмъ вмѣстѣ за человѣка солиднаго. Итакъ, этотъ безукоризненный щеголь и солидный человѣкъ подошолъ ко мнѣ быстрыми шагами, слегка ударилъ меня по плечу, а затѣмъ произнесъ обязательнымъ голосомъ: "Ты что тутъ дѣлаешь, повѣса?"
-- А, дорогой Илья Иванычъ, отвѣтилъ я съ неменьшей привѣтливостью:-- веселюсь духомъ, видя тебя невредимымъ. Маски тебя такъ и расхватываютъ.
-- Какія тутъ маски! холодно сказалъ мой товарищъ, вставивъ лорнетъ въ глазъ и внимательно оглядывая близь-сидящую даму въ испанскомъ беретѣ съ блестками и съ преужасной бронзовой брошкой на груди.
-- А, тебѣ хочется алансонскихъ кружевъ, человѣкъ хлыщепатый! замѣтилъ я съ нѣкоторой угрюмостью.
Назвавъ моего друга Илью Ивановича хлыщеватымъ человѣкомъ, я говорилъ болѣе для красоты слога. Пріятель мой хотя былъ снобсомъ по преимуществу, но неблагозвучнаго имени хлыща не заслуживалъ. Илья Иванычъ, не имѣя въ себѣ нахальства, дерзости, сухости хлыща, былъ добръ и довѣрчивъ, какъ ребенокъ, одѣвался скромно, хотя и отлично; но слабость его состояла въ томъ, что онъ могъ назваться фанатикомъ, страдальцемъ, слѣпымъ почитателемъ, отчаяннымъ поклонникомъ моды. Много тѣшились надъ бѣднымъ Ильей Иванычемъ Иванъ Александрычъ и вѣрные друзья Ивана Александрыча; но горькіе уроки прошли безъ слѣда надъ заблуждающимся смертнымъ. Илья Иванычъ есть человѣкъ, довольно способный, въ порывѣ вдохновенія, поцаловать сапогъ портного Шармера и предложить свою руку ничтожнѣйшей, безобразнѣйшей изъ женщинъ, еслибъ такая особа хотя на два дня могла сдѣлаться законодательницей моды, модной женщиной, особой, о которой много говорится во всѣхъ кругахъ столицы. Внѣ блеска и шума Илья Иванычъ не видитъ женскихъ достоинствъ; въ его устахъ всегда рѣчи такого рода: "Кто бываетъ у Марьи Александровны? кто когда-нибудь слыхалъ про красоту Надежды Дмитріевны?" Зато, если о длинномъ носѣ Ирины Борисовны говорятъ часто, длинный носъ этой устарѣлой красавицы начинаетъ нравиться Ильѣ Ивановичу! И замѣчательно одно: не изъ разсчета, не изъ охоты къ киданью ныли въ чужіе глаза мой другъ увлекается модой, благоговѣетъ передъ модой, всѣмъ жертвуетъ непостоянной богинѣ: онъ мучитъ себя отъ чистаго сердца, онъ увлекается своими собственными идеями, какъ Дон-Жуанъ -- своими страстными монологами; онъ чтитъ моду, онъ вѣритъ модѣ, онъ убѣжденъ въ непогрѣшимости моды. Илья Иванычъ безкорыстенъ въ своей привязанности. Однажды, я нашолъ моего друга одного, въ его квартирѣ, за чашкой мыльной воды, въ кругу радужныхъ пузырей, которые плавали въ воздухѣ и лопались никѣмъ незримые. Ясно, что Илья Иванычъ дѣйствовалъ не для холодной публики, а дѣйствовалъ для себя, per se, какъ говорятъ Итальянцы, дѣйствовалъ откровенно, изъ нелицемѣрной потребности спускать пузыри. Въ прошломъ году Z. очень покровительствовала толстому Богемцу, игравшему жалобныя пѣсенки на дудочкѣ, величиною съ мой палецъ -- Илья Иванычъ началъ брать уроки у Богемца, не имѣя никакихъ способностей къ игрѣ на дудочкѣ и вовсе не любя музыки. Богемецъ, какъ оно иногда бывало съ иноземцами, гдѣ-то подрался въ нетрезвомъ видѣ и за то былъ изгнанъ изъ салоновъ; это побудило его ученика бросить уроки, не выучившись ровно ничему послѣ шестидесяти-трехъ сеансовъ! Таковъ былъ Илья Ивановичъ. Одно время знакомая мнѣ молодежь, состоящая изъ Гриши, Пети и Саши, сочла за нужное послѣ холеры пить много вина, особенно крѣпкаго -- къ ней пристроился нашъ тихій, изящный пріятель, и,-- proh pudor!-- въ теченіе трехъ мѣсяцевъ выпивалъ каждое утро по бутылкѣ хереса! Когда я замѣтилъ вслухъ, что отъ него съ Гришей поутрамъ пахнетъ какъ изъ виннаго погреба, онъ принялъ удалой видъ и отвѣтилъ: "Ты, видно, думаешь, что отъ насъ должно пахнуть малиной!" Сказанная repartie, долго славилась въ кругу Гриши, Пети и Саши, но вдругъ вѣтеръ перемѣнился: въ моду вошли воздержность, щепетильность, разныя mièvreries,-- и нашъ неукротимый Илья Иванычъ, распростясь съ Гришей, кинулся утверждать, что человѣка, позволяющаго себѣ выпить хоть пол-рюмки сотерна за завтракомъ, слѣдуетъ причислить къ чудовищамъ, самымъ неисправимымъ! Бѣдный, бѣдный Илья Ивановичъ! прольемте же всѣ вмѣстѣ теплую слезу надъ его заблужденіями и вернемся къ нашему разсказу.
-- Ну, что, какъ идутъ твои потиши, Иванъ Александрычъ? обратился ко мнѣ мой пріятель.
-- Какъ потиши? вскричалъ я съ изумленіемъ.-- Ты имѣешь дерзость думать, что я занимаюсь наклеиваніемъ картинъ на скудельные стеклянные сосуды? Ты думаешь...