-- Однако видъ чужого несчастія иногда заставляетъ насъ забывать о собственномъ горѣ, сказалъ толстякъ, съ улыбкой приглаживая пухъ на своемъ бѣдномъ затылкѣ.
-- И, право, я совсѣмъ не такъ плѣшивъ, какъ оно кажется, подумалъ я, отводя кудри отъ лѣваго виска и разводя ихъ по маковкѣ.
IX.
Весенняя фантазія о гуляньи на вербахъ, съ приличнымъ поученіемъ для многихъ Россійскихъ литераторовъ.
Снѣгъ таетъ, солнце свѣтитъ, весна близится, шубы начинаютъ исчезать съ улицъ; надъ душой каждаго смертнаго проносится весна, въ отдаленныхъ улицахъ Петербурга пѣтухи поютъ неистовымъ образомъ. I cocchi cantano, avremmo bel tempo! говаривалъ, во дни моей юности, престарѣлый мой наставникъ, синьйоръ Тизри, всегда оживлявшійся весною и уже неспавшій по время уроковъ, къ моему крайнему сожалѣнію. I cocchi cantano, avremmo bel tempo! пѣтухи поютъ, хорошая погода наступаетъ! славныя, памятныя слова, въ которыхъ заключалась цѣлая весенняя поэма для юнаго воображенія! Съ тѣхъ поръ мнѣ всегда становится радостно и на душѣ дѣлается сладко, чуть только я заслышу, въ половинѣ марта мѣсяца, пѣніе веселящихся пѣтуховъ въ неуказанный часъ дня. Недаромъ пѣтуха такъ любили Галлы и всякіе древніе народы въ томъ же родѣ. Въ отношеніи къ пѣтухамъ я исполненъ духомъ древности. Бойкое, смѣлое животное, веселящееся именно тогда, когда и властелинъ его, то-есть человѣкъ, двуногій пѣтухъ безъ перьевъ, самъ ощущаетъ бодрость духа и приближеніе свѣтлой поры года! Да и есть ли хотя одинъ человѣкъ на свѣтѣ, для котораго бы весеннее пѣніе пѣтуха проходило напрасно, ничего не говоря о тепломъ вѣтрѣ, о яркомъ солнцѣ, о шумныхъ ручьяхъ растаявшаго снѣга, о шумныхъ толпахъ чему-то радующихъ пѣшеходовъ, о крошечныхъ дѣтяхъ въ сѣрыхъ шляпахъ, только-что выпущенныхъ на воздухъ изъ долгаго заточенія въ дѣтскихъ комнатахъ, о маленькихъ ножкахъ, смѣло попирающихъ весеннюю грязь, будто мягкій коверъ? Не имѣя никакой наклонности къ ультрареализму и фламандскому сору въ словесности, я почти готовъ воспѣвать весеннюю грязь, весенніе потоки дождевой воды, весенній тающій ледъ, хотя этотъ ледъ весьма сѣръ и даже чоренъ. Надъ прозой земли нашей сіяетъ мартовское солнце, и все, что только позлащается этимъ солнцемъ, исполнено для меня особенной прелести! Такъ душа мирнаго, незлобнаго, хорошаго человѣка кидаетъ свой радостный отблескъ на событія жизни, но видимому, мелкія и непривлекательныя. Сіяй же, мартовское солнце, на зло свирѣпымъ мизантропамъ, предпочитающимъ твоему сіянію огонь стеариновыхъ свѣчей и душную комнату съ опущенными гардинами! Пойте, милые пѣтухи, не смущаясь отзывами угрюмыхъ любителей темной стороны человѣческой жизни: ваше пѣніе радуетъ всѣхъ вообще и меня въ особенности! А вы, люди, посвятившіе себя наблюдательности, поэзіи, искусству, юмору, изученію человѣка, прелестямъ фантазій -- вы, поэты и прозаики, не смѣйте встрѣчать весну, сидя у своего камина, да еще за книгою! Горе вамъ, если вы въ настоящіе дни не измѣните своимъ дневнымъ обычаямъ, не надѣнете верхней одежды, особенно удобной для пѣшеходнаго странствованія, если вы не выйдете изъ своего дома куда глаза глядятъ, если вы не предоставите всего своего дни въ распоряженіе прихотливому вдохновенію, если, говоря короче, даже сама весна не поможетъ вамъ нарушить нашей ежедневной рутины! Съ какимъ лицомъ появитесь вы предъ публику и цѣнителей нашихъ, пропустивъ лучшіе дни года и не обогативъ себя ничѣмъ? съ какимъ матеріаломъ сядете вы за вашъ трудъ, вы, сонливцы жизни, кисло отворачивающіеся отъ жизненной комедіи? Откуда придетъ къ вамъ вдохновеніе? Изъ самихъ васъ, что ли? Гдѣ подсмотрите вы черты людского характера? Не на тѣхъ ли jours fixes, на которые вы съ такой регулярностью ходите зѣвать и осуждать ближняго? "Зачѣмъ намъ идти на улицу? для чего намъ смѣшиваться съ праздношатающимися смертными?" говорите вы, кислые поэты и прозаики. Да затѣмъ-то и надо вамъ идти на улицу, затѣмъ-то и полезно вамъ смѣшиваться съ гуляющимъ народомъ, что вы носите званіе поэтовъ и прозаиковъ!" Я знаю почти всѣхъ россійскихъ литераторовъ, хотя самъ, но причинѣ моего богатства, мало занимаюсь литературой. И чтожь? я убѣжденъ, что изъ всѣхъ литераторовъ, проживающихъ въ Петербургѣ, ни одинъ не былъ на вербахъ во время вербной недѣли! Между всѣми этими господами имѣется довольно большое число прекрасныхъ людей, добрыхъ товарищей, образованныхъ собесѣдниковъ, талантливыхъ художниковъ, наконецъ даже персонъ, твердыхъ въ совѣтѣ и пріязни; но едва ли одинъ изъ нихъ распредѣляетъ свою жизнь такъ, какъ долженъ распредѣлять ее поэтъ и литераторъ. Я, Петербурскій Туристъ и литераторъ плохой, веду жизнь, достойную литератора; а поэтъ Антропофаговъ, напримѣръ, и Пайковъ, нашъ извѣстный прозаикъ, не живутъ, а только коптятъ небо! Я былъ три раза на вербномъ гуляньѣ, не видавъ тамъ ни Пайкова, ни Антропофагова, ни кого-либо изъ ихъ многочисленныхъ собратій. Правда, Симонъ Щелкоперовъ, юный авторъ "Записокъ Петербургскаго Бруммеля", прошолъ по солнечной сторонѣ Невскаго Проспекта въ шляпѣ, которую будто цѣлый часъ гладили противъ шерсти; но тѣмъ и кончились подвиги Симона. Онъ, конечно, ничего не видалъ, кромѣ своихъ знакомыхъ, которыми немало гордится. Но вотъ еще черта, болѣе замѣчательная. Всякій читатель знаетъ, въ какой степени знакомъ съ нашимъ народнымъ бытомъ извѣстный нувеллистъ Петръ Ипполитовичъ Фарнаосовъ, и какою пастушеской нѣжностью дышатъ его романы "Матреша Одноглазая" или "Добродѣтельный Потапъ Филимоновъ". Въ вербную пятницу встрѣчаю я напротивъ Гостиннаго Двора, между фешенебльною публикою, даровитаго Фарнаосова. "Здравствуйте, Петръ Ипполитычъ!" -- "Ah! cher Ч--к--въ! Что васъ нигдѣ не видно?" -- "Напротивъ, меня вездѣ можно видѣть: я полдня гуляю вездѣ, куда только ведутъ меня слѣпой случай да мой дорожный посохъ." -- "Какъ я радъ, что съ вами сошолся: проведемте этотъ день вмѣстѣ." -- "Охотно, отвѣтилъ я, и для начала смѣшаемся съ народомъ въ Гостиномъ Дворѣ, купимъ по вербѣ." Услышавъ это, Фарнаосовъ поморщился. "Зайдемъ въ какую нибудь лавку да поѣдимъ пироговъ", прибавилъ я.-- Нувеллистъ поглядѣлъ на меня съ изумленіемъ. "А ужь обѣдать поведу я васъ въ такую русскую таверну, гдѣ откроется богатое поле для наблюденій вашихъ." Тугъ уже Фарнаосовъ кинулъ на меня два пепелящіе взгляда и, сказавъ; "вы, кажется, намѣрены мною потѣшаться, Иванъ Александрычъ", укрылся отъ моихъ взоровъ. Рѣшайте теперь сами, гдѣ могъ найдти этотъ щепетильный смертный сюжеты для своей "Матреши" и "Добродѣтельнаго Потапа!"
Послѣ встрѣчи съ повѣствователемъ Фарнаосовымъ я рѣшился таить про себя "души высокія движенья" и гулять подъ вербами въ-одиночку. Въ субботу, покончивъ свои занятія, послѣ полудня, пошолъ я на гульбище. День располагалъ къ веселью. Воспоминанія дѣтства носились передо мною; на сердцѣ было такъ легко; а я еще не добрался до самыхъ вербъ и только стоялъ невдалекѣ отъ Пассажа, приготовляясь перешагнуть Рубиконъ и бодро ринуться черезъ улицу, въ самый центръ наслажденій -- туда, туда, къ ликующимъ ребятишкамъ, счастливымъ маменькамъ, свѣжимъ дѣвчоночкамъ и снисходительнымъ наблюдателямъ, для которыхъ зрѣлище дѣтской радости -- всегда любезное зрѣлище. Въ это время со мной на тротуарѣ поровнялась высокая женщина лѣтъ двадцати-двухъ, въ темномъ атласномъ салопѣ и чорной шляпкѣ, какъ нельзя-лучше подходящей къ ея блѣдному, ласковому и привлекательному лицу. Съ ней вмѣстѣ шла кормилица въ кокошникѣ, а у кормилицы на рукахъ красовался младенецъ неизвѣстно какого пола, младенецъ одного года, если не менѣе, въ шляпѣ съ лентами и дорогой шубкѣ. Молодая незнакомка не сводила глазъ съ дитяти. Можно было сказать утвердительно, что то была молодая маменька, явившаяся на гулянье вмѣстѣ съ своей лучшей гордостью и радостью -- съ своимъ первымъ птенцомъ, безконечно-любимымъ. Какое намъ дѣло до того, что младенецъ, по возрасту своему, не могъ ничего понимать относительно вербъ и игрушекъ? Хорошенькая дама въ чорной шляпкѣ была убѣждена въ противномъ и сама веселилась воображаемому веселью дитяти, веселилась такъ, что я заглядѣлся на всю группу, въ душѣ своей посылая чистый, теплый, сердечный привѣтъ и ребенку, и его матери. Тамъ, гдѣ наконецъ надо было переходить широкую улицу, незнакомка остановилась съ нѣкоторой робостью. Снѣгъ былъ разъѣзженъ сотнями экипажей, ручьи журчали повсюду; страшно было поставить ногу на обманчивый зыбкій грунтъ остатковъ рыхлаго снѣга. Но молодая женщина взглянула на дитя, на вербы, красующіяся впереди, и съ лица ея сбѣжало всякое раздумье. Приподнявъ платье и показавъ при этомъ случаѣ двѣ чудеснѣйшія ножки, юная героиня готовилась двинуться прямо передъ собою, и въ это время наши глаза встрѣтились. На одно мгновеніе молодая маменька сконфузилась; но, должно быть, въ моемъ взглядѣ на этотъ разъ выражалось столько почтенія, столько сочувствія къ материнской радости, столько безгрѣшныхъ мыслей, что незнакомка тихо, тихо улыбнулась и сто разъ поглядѣла на ребенка, будто говоря Петербургскому Туристу: "для моего дитяти я пойду чрезъ морскія волны, не только чрезъ мокрую улицу." Затѣмъ милая незнакомка безстрашно порхнула впередъ, а за ней послѣдовала кормилица съ драгоцѣнной ношей.
Нѣсколько минутъ глядѣлъ я на слѣдъ маленькихъ ножекъ, быстро исчезавшій подъ другими слѣдами, и, уставъ глядѣть, хотѣлъ самъ перейдти къ народу, когда рядомъ со мной раздался полунасмѣшливый, полудружескій голосъ: "давно ли вы записались въ водолазы, Иванъ Александрычъ?"
Оказалось, что господинъ, называвшій меня водолазомъ за то, что я готовился перейдти черезъ улицу, былъ не кто иной, какъ третій изъ литераторовъ, встрѣченныхъ мною въ эти дни -- именно поэтъ Бурнооковъ, юноша съ дарованіемъ и хорошимъ сердцемъ, но давно уже живущій славою своихъ прежнихъ произведеній, въ настоящее же время предающійся полной праздности, праздности, для меня бывшей необъяснимою до настоящей прогулки. Я подалъ Бурноокову обѣ руки и спросилъ его: "какъ вы сюда попали?" -- "Да вотъ дѣлаю визиты", отвѣчалъ мнѣ поэтъ и прибавилъ: "минутъ десять я все смотрѣлъ на васъ, Иванъ Александрычъ: кажется, вы одного вкуса съ Пушкинымъ насчетъ женскихъ ножекъ?"
При такомъ замѣчаніи я почувствовалъ, что проникаю въ тайники поэтической карьеры Бурноокова. Стоя десять минутъ на одномъ мѣстѣ, нашъ поэтъ не видалъ ничего, ровнехонько ничего -- ни маленькаго ребенка въ драгоцѣнномъ уборѣ, ни яснаго взгляда молодой матери въ черномъ салопѣ, и мое вниманіе при видѣ всей сцены приписывалъ какимъ-то пошло селадонскимъ поползновеніямъ. "А, г. Бурнооковъ! сказалъ я самъ себѣ: теперь я вижу, какой вы поэтъ, труверъ! Ваша поэма, "Птолемей и Береника", на которой вы сѣли вотъ уже около осьми лѣтъ, весьма недурна, но не мѣшало бы намъ иногда поглядывать и на то, что вокругъ васъ совершается!" Вслѣдъ за такимъ умозрѣніемъ я почувствовалъ вдругъ одно странное желаніе -- проэкзаменовать Бурноокова въ его поэтическихъ способностяхъ, почти также, какъ ловкій педагогъ, но выдавая себя, экзаменуетъ между дѣломъ юношу, только-что ввѣреннаго его попеченію. И отчего мнѣ не рѣшиться было на подобную прихоть? Времени передо мной оказывалось довольно, поэтъ всегда считался хорошимъ собесѣдникомъ; сверхъ того онъ былъ молодъ, воспріимчивъ къ дѣльнымъ мыслямъ, а главное -- не успѣлъ еще окаменѣть въ извѣстныхъ кисло-мизантропо-художественно-сатирико-дендическо-педантическихъ теоріяхъ Пайкова, Антропофагова, Фарносова -- дѣтинъ добрыхъ, но уже безвозвратно свершившихъ свое поэтическое поприще. Пайкова, напримѣръ, я чрезвычайно люблю; но бесѣдовать съ нимъ о поэзіи все равно, что молотить солому; онъ не приметъ вашихъ словъ къ свѣдѣнію и самъ не скажетъ ничего, что бы не было уже напечатано въ журналахъ за 1843 и другіе годы. Бурнооковъ никакъ не могъ идти въ одинъ разрядъ съ Пайковымъ и подобными ему писателями: въ литературныхъ кругахъ называли его идеалистомъ -- и то ужь много значило. Итакъ, взявъ юнаго идеалиста подъ руку, я перешолъ съ нимъ черезъ улицу, вмѣшался въ толпу и началъ свои похожденія съ того, что, купивъ знамя и барабанъ (для дѣтей Лызгачова, моихъ крестниковъ), самъ понесъ барабанъ, а знамя вручилъ поэту, моему спутнику.
Для начала экспедиціи, Бурнооковъ оказался хорошимъ смертнымъ. Онъ, принявъ розовое знамя, весело понесъ его на плечѣ, не конфузясь, не надувая губъ и не свирѣпствуя на такое нарушеніе свѣтскаго декорума. Извѣстный франтъ Евгенъ Холмогоровъ, проѣзжавшій въ это время по улицѣ, даже плюнулъ отъ злобы: такъ противенъ показался ему видъ поэта съ дѣтской игрушкой въ рукахъ; но мы оба разразились добрѣйшимъ хохотомъ и громко закричали во слѣдъ Холмогорову: "величественный Евгенъ, прости насъ, не погуби насъ въ-конецъ твоими заслуженными упреками!" Холмогоровъ съ его свѣтскостью доставилъ намъ нѣсколько минутъ ребяческой веселости, и долго еще разсуждали мы о томъ, какими ужасными названіями надѣлитъ насъ этотъ великолѣпный господинъ въ кругу своихъ аристократическихъ друзей, Миши Стручкова и Павлуши Мордоплясова. Но когда прекратились шутки, возбужденныя видомъ Холмогорова, мой добрый поэтъ осовѣлъ и видимо предался безплодной неусидчивости мысли, такъ вредной для каждаго писателя. Мнѣ ясно стало, что во время гулянья онъ не думаетъ ни о какихъ наблюденіяхъ, не припоминаетъ ничего, не выучивается совершенно ничему. Со своимъ двойнымъ лорнетомъ онъ медленно обращался во всѣ стороны, слѣдилъ за какимъ нибудь хорошенькимъ личикомъ, толкалъ дѣтей, даже два раза зѣвнулъ и поглядѣлъ на часы. Мнѣ стало его жаль, тѣмъ болѣе жаль, что въ сказанныя минуты мы стояли передъ цѣлыми рядами отличныхъ игрушекъ; домовъ, замковъ, паровозовъ, кораблей, солдатиковъ, лошадей, птицъ, куколъ, статуэтокъ изъ гутта-перчи, рабочихъ ящиковъ, зеркалъ и книжекъ съ картинками.