-- Вотъ и обѣденный часъ наступаетъ, сказалъ наконецъ Бурнооковъ, по видимому, не понимая, отчего я такъ задумался передъ рядомъ игрушекъ. Хочешь, Иванъ Александрычъ, я отрекомендую тебя во вновь-открытомъ...
-- Послѣ, послѣ, мой любезный поэтъ, сказалъ я, все-таки не рѣшаясь оторваться отъ своего поста.-- Ты видишь, что и гляжу на дѣтскія игрушки и весь преданъ сладкимъ мыслямъ, конечно, знакомымъ всякому поэту. Любишь ли ты сказки Гофмана, дорогой мой Бурнооковъ? и если любишь, то не помнишь ли, въ которой изъ его повѣстей дѣйствуетъ нѣкій чудакъ, вдохновенный чудакъ, если смѣю такъ выразиться, по имени Перегринусъ Тишъ, великій любитель игрушекъ?
-- Перегринусъ Тишъ?... Самое нѣмецкое имя!... Не знаю, любезный Иванъ Александрычъ, гдѣ можетъ дѣйствовать г. Перегрмнусъ Тишъ, любитель игрушекъ. Я до фантазій, да еще германскихъ, небольшой охотникъ.
-- Теперь я припоминаю исторію Перегринуса Тиша, началъ я съизнова: -- высокопоэтическую исторію, по моему мнѣнію. Этотъ странный, старый чудакъ, имя котораго тебѣ такъ не нравится, имѣлъ въ своей жизни одинъ только счастливый возрастъ -- возрастъ дѣтскій. Дни наканунѣ Рождества и время передъ Пасхою, періодъ раздачи игрушекъ, были для него священнымъ, блаженнымъ, никогда не забвеннымъ временемъ. Доживъ до старости или почти до старости, Перегринусъ не хотѣлъ лишать себя этихъ дней, этихъ наслажденій, этихъ воспоминаній. Передъ наступленіемъ праздниковъ онъ закупалъ огромное число игрушекъ, вручалъ ихъ своей ключницѣ и самъ уходилъ въ отдаленныя комнаты дома, до желаннаго призыва. Ключница отдѣляла праздничную комнату, зажигала въ ней сотню свѣчей, разстанавливала игрушки какъ только умѣла, готовила ужинъ, накрывала столь и, дождавшись урочнаго часа, входила къ господину, говоря: "пожалуйте, г. Перегринусъ." Старикъ, все время бродившій по заламъ и иногда заглядывавшій въ щелку запретной двери, вбѣгалъ въ освѣщенную комнату, не помня себя отъ восторга. Огонь отъ свѣчей весело дробился на хрусталѣ, мишурѣ и яркораскрашенныхъ фигурахъ: оловянные солдаты стройными рядами вытягивались по полу; въ сторонѣ отъ нихъ стояли драгоцѣнныя нюренбергскія игрушки -- лошади, экипажи, куклы, щелкуны, механическіе театры. На отдѣльныхъ столикахъ красовались конфекты и пряники. Вся комната представляла нѣчто фантастически-прекрасное. Заплативъ молчаливую дань первымъ минутамъ восторга, нашъ Перегринусъ наконецъ кидался къ игрушкамъ, ѣздилъ на деревянной лошади, откусывалъ кусочки отъ каждаго пряника, строилъ оловянныхъ гусаръ въ густыя колонны, заводилъ коробочки съ музыкой и въ занятіяхъ подобнаго рода проводилъ нѣсколько свѣтлѣйшихъ часовъ своего существованія. Потомъ нашъ старецъ садился за столъ, гдѣ оставались незанятые приборы для его родителей, братьевъ, сестеръ, дорогихъ хранителей и товарищей его дѣтства давно покинувшихъ бѣднаго, одинокаго Перегринуса. Ключница обвязывала хозяина салфеткой, такъ, какъ оно дѣлалось во время его дѣтства, и прислуживала за столомъ, глотая слезы, ибо сама была стара и помнила дѣтскіе годы Перегринуса. По окончаніи пиршества, и ужинъ и игрушки складывались въ особенныя корзины и тутъ же отдавались въ распоряженіе бѣдныхъ семействъ сосѣдскихъ, семействъ, въ которыхъ, не въ примѣръ дому Тиша, имѣлось очень много дѣтей, но весьма мало денегъ на игрушки. Большая часть согражданъ Перегринуса считали нашего старца за сумасшедшаго.
-- И были правы, добавилъ Бурнооковъ, лорнируя двухъ дѣвушекъ, покупавшихъ помаду въ недальнемъ отъ него разстояніи.
-- И не были правы, дорогой мой Бурнооковъ, возразилъ я не безъ энергіи, прямо глядя въ глаза моему спутнику: -- не были правы, ибо не хотѣли видѣть того, что бѣдный чудакъ Перегринусъ долженствовалъ носить имя истиннаго поэта и при этомъ пользоваться общимъ почтеніемъ. Такъ, мой любезнѣйшій пѣвецъ Птоломея и Береники, герръ Тишъ, о которомъ мы разсуждали, былъ поэтомъ истиннымъ, поэтомъ въ своей жизни. Богъ далъ ему радостное дѣтство, и онъ до конца дней своихъ помнилъ даръ, ему ниспосланный, чтилъ его въ себѣ и другихъ, наслаждался имъ, не дѣлая никому вреда и подавая благой примѣръ другимъ поэтамъ. Я сегодня буду пить за здоровье Персгринуса Тиша и великаго фантазёра Гофмана, его воспѣвшаго, а за твое пить не стану, ибо, надо съ горестью признаться, ты сегодня ведешь себя хуже всякаго изслѣдователя о сродствѣ языковъ чешскаго съ персидскимъ.
Бурнооковъ задумался, ибо по натурѣ своей принадлежалъ къ весьма понятливымъ людямъ. Но мы прошли еще около ста шаговъ, и онъ пропустилъ безъ вниманія еще одну сцену, довольно забавную. Изъ великолѣпной, но пузатой кареты вылѣзла дама съ огромными претензіями на молодость, дама, окружонная рослыми юношами въ курточкахъ, которымъ приличнѣе было бы находиться на службѣ, и дѣвочками лѣтъ по двадцати, болѣе, чѣмъ пригодными къ немедленному замужству. Эти over-grown children нынѣ составляютъ уже рѣдкость и встрѣчаются не всякій день, потѣшая зрителя наравнѣ съ многочисленными шестнадцати-лѣтними Донжуанами, для которыхъ уже ничего не остается неизвѣданнаго въ жизни. Надо было видѣть дѣянія этого страннаго семейства передъ игрушками! "Maman, voyez quel beau coupe!" кричалъ дрожащимъ голосомъ, взирая на оловянную карету, парнище лѣтъ семнадцати въ шотландской фуражкѣ. Дѣвицы вели себя скромнѣе; но и у нихъ видъ какой нибудь куклы съ парикомъ изъ настоящихъ волосъ исторгалъ радостныя восклицанія. Величавая мамаша любовалась только на восторгъ своихъ исчадій, а на многочисленную публику изрѣдка кидала взоры, подобные взорамъ плантатора, удивленнаго фамильярностью со стороны своихъ негровъ. Я ожидалъ, что по крайней мѣрѣ юмористическая сторона картины бросится въ глаза Бурноокову -- ничуть не бывало: онъ прошолъ, взглянулъ -- и, по обыкновенію, ничего не увидѣлъ. Далѣе, три маленькія француженки (дочери таниной модистки): Жюли, Фелиси и Эрмини, бродили однѣ-одинёхоньки между народомъ и покупали что имъ нравилось и веселились какъ у себя дома, хотя самой старшей. Жюли, шелъ только тринадцатый годъ. Какъ мило скользили эти крошки между толпою, какъ славно онѣ хохотали, какъ бойко отвѣчали на шутки знакомыхъ, какъ строго наблюдала старшая малютка за сохранностью ввѣренныхъ ей сестеръ! Бурнооковъ прошолъ мимо дѣвочекъ ничего не увидѣвъ: и Жюли, и Эрмини, и Фелиси были еще слишкомъ малы для того, чтобъ приковать къ себѣ его вниманіе! Я только пожалъ плечами и вскорѣ пересталъ наблюдать за своимъ спутникомъ: всякое наблюденіе оказывалось лишнимъ...
Однакожь, отправляясь обѣдать съ поэтомъ, я осторожно коснулся вопроса о его поэзіи.
-- Милый Бурнооковъ, сказалъ я ему: -- вы хорошо знаете, что я отчасти еретикъ насчетъ литературы. Въ такъ называемые талантъ, бурю вдохновенія, безъ всякой причины нисходящую на главу поэтовъ, я вѣрю весьма мало. Зато я весьма вѣрю въ зоркій глазъ и мѣткій языкъ -- въ два качества, безъ которыхъ поэзія никогда не дается человѣку. Противъ вашего языка я ничего сказать не могу, но глазъ вашъ, извините меня, страдаетъ совершеннымъ отсутствіемъ зоркости.