И Шайтановъ понесся, романически склонивъ голову, счастливый и довольный такъ, какъ будто бы онъ танцевалъ съ первѣйшею леди всѣхъ вѣковъ и народовъ. За Шайтановымъ устремились всѣ; одинъ только хозяинъ "Мадагаскара" остался безъ дамы и даже безъ кавалера. Онъ только пристукивалъ сапогами, повторяя: "Отъ роду не видалъ я такихъ славныхъ гостей въ "Мадагаскарѣ"!
XII.
Кое-что объ отчаянныхъ остротахъ вообще и о раутѣ у Лызгачова, доставившемъ ему европейскую репутацію.
Любишь ли ты отчаянныя остроты, мой изящный читатель? Повергаетъ ли тебя въ восхищеніе какой нибудь неистовый каламбуръ, послѣ котораго слушатель съ ужасомъ глядитъ на потолокъ, будто ожидая, что весь домъ повалится на голову только что съострившаго собесѣдника? Вѣришь ли ты, что въ дѣлѣ игры словами, одинъ только вопіющій элементъ возможенъ, что острота самая плоская и отчаянная, если она сказана безъ претензій, можетъ въ конецъ разодолжить человѣка и сдѣлать его счастливымъ на цѣлый вечеръ? Ты начинаешь поглядывать на меня съ неудовольствіемъ, читатель: тебѣ уже кажется, что я намѣреваюсь трунить надъ тобой и сомнѣваюсь въ твоей великосвѣтскости! Будь, что будетъ, а я все таки стану продолжать мою тэму. И люблю однѣ только неистовыя остроты! Сами господа Пьевръ и Талейранъ, не взирая на ихъ важность, не заставили бы меня хохотать своими изящными бонмо. Третьяго дня я провелъ цѣлый вечеръ въ присутствіи французскаго эмигранта, извѣстнаго тебѣ виконга де-ла-Пюпиньера, автора классической трагедіи "Баярдъ-Пастушокъ или Древняя Франція". Мосьё де-ла-Пюпиньеръ повергаетъ весь Петербургъ въ восхищеніе своими остротами, несмотря на то, что преданъ александрійскому стиху и памяти Генриха Четвертаго. Приходъ этого француза на козьихъ ножкахъ есть праздникъ для всякаго салона, и всѣ дамы влюблены въ поэта де-ла-Пюпиньера. Остроты его переносятъ слушателей въ блистательное время Людовика XV, большая ихъ часть украдена изъ Ривароля; а между тѣмъ я не способенъ восхищаться остротами виконта. Онѣ для меня такъ же скучны, какъ его трагедія "Баярдъ-Пастушокъ", такъ же приторны, какъ les puit d'amour изъ апельсина съ сахаромъ, изобрѣтеніе которыхъ принадлежить Пюпиньеру, такъ же печальны, какъ фельетоны этого остряка, посылаемые имъ изъ Петербурга въ редакцію разныхъ французскихъ газетъ, фельетоны наполненные разсказами про princesse Zênobie, com tesse Foedora и princesse Yelva (хотя, если не ошибаюсь, во всей Россіи ни одна женщина не зовется Ельвою). Меня всегда изумляло обиліе необыкновенныхъ и остроумныхъ французовъ во всякомъ обществѣ. Откуда эти господа прибыли? Чѣмъ они живутъ? Почему они всѣ графы или виконты? А главное, почему они исполнены такого тонкаго и тѣмъ не менѣе прескучнаго остроумія? Нѣкоторые изъ этихъ Риваролей новаго времени презираютъ Петербургъ и ругаютъ все русское: но большая часть почтенныхъ выходцевъ, надо имъ отдать эту справедливость, хвалятъ насъ самой приторной, фальшивой, преувеличенной и нелестной похвалою. Я думаю повременамъ, что ихъ просто выгнали изъ родного края, какъ членовъ, неспособныхъ на какое нибудь дѣло, и что они сыплютъ на насъ свои любезности отчасти затѣмъ, чтобъ кольнуть свое отечество, отчасти для того, чтобъ къ намъ приласкаться получше. Таковъ и знаменитый острословь виконтъ де-ла-Пюпиньеръ, сочинитель трагедіи "Баярдъ-Пастушокъ или Древняя Франція". Онъ такъ остеръ, льстивъ и сладокъ, что, для меня по крайней мѣрѣ, его слушать тошно. Онъ со всѣмъ соглашается, все находитъ прекраснымъ. Скажите ему, что у васъ въ Гдовскомъ уѣздѣ ростетъ виноградъ -- онъ утвердительно замѣтитъ, что въ Петербургской губерніи могутъ и должны рости ананасы. Изъявите вѣру въ привидѣнія -- де-ла-Пюпиньеръ откроетъ, что всѣ великіе люди вѣрили въ привидѣнія, и еще обязательно съостритъ при этомъ случаѣ. Дайте ему читать стихотворенія поэта Ерундищева -- онъ прочтетъ ихъ отъ доски до доски, несмотря на свое малое знаніе русскаго языка, переведетъ изъ нихъ два или три, да и напечатаетъ переводъ въ Парижѣ, съ комментаріями. Не говорите ему только, что трагедіи Расина скучноваты: этого нашъ иноземецъ не перенесетъ, и хотя смолчитъ на первый разъ, но уже всегда будетъ отъ васъ удалиться и даже острить на вашъ счетъ, не безъ лукавства. Нѣтъ! что бы ни говорили чтители моды, остряки подобнаго свойства никогда не придутся мнѣ по сердцу! Пусть модныя дамы увѣнчаваютъ лаврами чело виконта де-ла-Пюпиньера, не надо намъ ею остротъ и каламбуровъ! Ужь если пошло на иноземныхъ острослововъ, то лучше будетъ остановиться на нѣмцахъ и англичанахъ, сотрудникахъ Дорфбарбира и Пунча. Нѣмецъ всегда остритъ превосходно, потому что его вицы необыкновенно хитросплетенны и пошлы до громадности, хотя отецъ нѣмецкой остроты сердцемъ убѣжденъ, что онъ самъ и тонокъ, и ловокъ на мѣткое слово. Вотъ обращики нѣмецкихъ остротъ, изъ которыхъ первая принадлежитъ великому писателю, Жанъ-Поль-Рихтеру: "Когда я вижу мужчину на колѣняхъ передъ женщиной -- изрекъ этотъ поэтъ,-- мнѣ всегда приходитъ на мысль битва пѣхоты съ конницей, при чемъ первая склоняетъ колѣно для того, чтобъ вѣрнѣе побѣдить непріятеля". Какъ это тонко, и мило, и восхитительно, не взирая на то, что давно уже обычай встрѣчать атаку конницы на колѣняхъ вышелъ изъ употребленія! А вотъ что гласитъ намъ другой нѣмецкій Ривароль, господинъ Саффиръ, столько лѣтъ увеселявшій свое отечество: "Почему у древнихъ германцевъ были голубые глаза? Оттого что древніе германцы были человѣками. У всякаго человѣка два глаза, а глаза всегда имѣютъ какой-нибудь цвѣтъ, и вотъ почему у нашихъ предковъ были голубые глаза!" И выводъ, и вопросъ, и діалектика по истинѣ прекрасны! Но, несмотря на такіе славные обращики нѣмецкаго острословія, я долженъ признаться, что остроты великобританскія, остроты Пунча и ему подобныхъ изданій, нравятся мнѣ еще болѣе. Кого не повергнетъ въ трепетъ напримѣръ краткая острота въ родѣ сейчасъ прочитанной мною въ англійскомъ журналѣ:
"ВѢРНОЕ СРЕДС'ГВО ИМѢТЬ НА ПЛѢШИВОЙ ГОЛОВѢ ВОЛОСЫ."
"Надо лечь на диванъ и накрыть себѣ голову волосяной подушкою". (Читатель надаетъ въ обморокъ. Reader faints.)
Я самъ чуть не упалъ въ обморокъ, прочитавъ эти блистательныя строки! Какъ жаль, что я не зналъ ихъ, набрасывая свой фельетонъ о рощеніи волосъ! Но довольно пока объ отчаянныхъ остротахъ Англіи и Германіи: пора вернуться къ нашему виконту де-ла-Пюпиньеру и къ моему другу Лызгачову, имя котораго давно уже сіяетъ на заглавныхъ строкахъ фельетона.
Надо сообщить читателю, что по части отчаянныхъ, или, какъ выражаются иные любители, подлыхъ остротъ г. Лызгачовъ имѣетъ мало себѣ равныхъ на всемъ земномъ шарѣ. Одинъ разъ мы вздумали было возобновить съ нимъ старинный обычай, повелѣвающій за всякую неистовую остроту платить пятакомъ мѣди -- и въ теченіе зимняго вечера передавали Лызгачову всѣ свои наличныя деньги (правда, тогда мы всѣ жили въ бѣдности и большими капиталами не могли похвалиться). Этотъ необыкновенный человѣкъ извергаетъ изъ себя остроты такъ, какъ, напримѣръ, паровая пушка (объ изобрѣтеніи которой я уже двадцать лѣтъ читаю во всякой газетѣ, при застоѣ новостей) извергаетъ изъ себя ядра по сорока пяти въ минуту! Надо видѣть Лызгачова въ то время, когда онъ дѣйствуетъ, употребляя тутъ его собственное выраженіе. Его важная и добродушная наружность (немного напоминающая собой наружность старой кирасирской лошади) становится еще важнѣе и какъ то сумрачнѣе; улыбка исчезаетъ съ устъ нашего друга, и онъ весь погружается въ свое дѣло. Около него раздаются взрывы безконечнаго хохота, топанье, шиканье, слушатели подбѣгаютъ къ нему съ ужасомъ, но нашъ острословъ, не выказывая никакихъ признаковъ смятенія, мѣрно и спокойно дѣлится съ нами своими вдохновеніями.-- "Господа, говоритъ онъ, напримѣръ, вамъ можетъ быть неизвѣстно, что общество славянскихъ археологовъ въ Геттингенѣ, съ успѣхомъ занимаясь естественными науками, недавно открыло существенную разницу между каретой и ушами. Какая же разница между каретой и ушами? Разница та, что карета закладывается лошадьми, а уши хлопчатой бумагой". Нѣсколько мгновеній слушатели сидятъ въ оцѣпенѣніи и, оправившись отъ этого понятнаго чувства, съ неистовствомъ кидаются къ Лызгачову, кто съ изъявленіемъ восторга, кто съ увѣщаніемъ, а кто и съ угрозами. Я вынимаю копейку серебромъ и подаю пріятелю въ знакъ благодарности.-- "Иванъ Александрычъ, замѣчаетъ мнѣ Лызгачовъ, я дивлюсь твоей неразсчетливости. Прочти хотя надпись на данной мнѣ монетѣ, и пусть слово копейка научитъ тебя копитъ деньги, не раздавая ихъ встрѣчному и поперечному". При этомъ новомъ неистовствѣ, мои волосы становятся дыбомъ, крики усиливаются, а неукротимый Халдѣевъ вопіетъ, обращаясь къ Лызгачову: "Извергъ рода человѣческаго! Если ты не замолкнешь, я тебя убью стуломъ, я съѣмъ тебя отъ злобы!" -- "Халдѣевъ, кротко отвѣчаетъ нашъ остроумецъ, ты можешь съѣсть не меня, а свой новый домъ, въ которомъ я имѣю несчастіе нанимать квартиру. Я убѣдился, что твой домъ сыръ, и ты можешь его кушать съ хлѣбомъ!" Тутъ уже чувства публики переходятъ въ одинъ общій пароксизмъ негодованія. Лызгачова выводятъ изъ гостиной, запираютъ въ кабинетъ и выпускаютъ оттуда черезъ двѣ минуты, въ теченіе которыхъ онъ, подобно гиганту Антею, набирается новыхъ силъ и опять вступаетъ въ бесѣду, сотнями разсыпая остроты, еще ужаснѣйшія всѣхъ здѣсь приведенныхъ!
Я всегда вѣрилъ въ могущество постояннаго, упорнаго труда во всѣхъ дѣлахъ житейскихъ, и литературныхъ. Упорные и постоянные подвиги Лызгачова по части остроумія не всегда получали себѣ славу въ одномъ только тѣсномъ кругу друзей Ивана Александрыча: напротивъ того, бывали случаи, когда громкая, нежданная, петербургская извѣстность вдругъ награждала нашего друга, и которая нибудь изъ его вопіющихъ остротъ начинала бродить по столицѣ, поднимаясь въ раззолоченные чертоги вельможи, спускаясь въ скромные углы, населенные бѣдными художниками. раздаваясь посреди бальнаго шума и въ тишинѣ тихихъ семейныхъ сходокъ. Кто не помнитъ, напримѣръ, одного знаменитаго бонмо, съ годъ гому назадъ повергавшаго весь Петербургъ въ восхищеніе'? Кого изъ моихъ читателей не спрашивали разъ по десяти о томъ, когда будочникъ превращается въ прелестный цвѣтокъ, и передъ кѣмъ болѣе десяти разъ не разрѣшали такой мудрой задачи слѣдующими словами: когда онъ бываетъ не за будкой (незабудкой)?-- "Вы не знаете, когда будочникъ бываетъ цвѣткомъ"?" спрашивала меня princesse Zènobie, и при томъ улыбалась плѣнительно.-- "Когда онъ стоитъ не за будкой!" возглашалъ графъ Антонъ Борисычъ, цвѣтъ изящества, Бруммель нашего времени.-- Mais c'ést ébouriffant, c'ést admirablement stupide! восклицали всѣ великосвѣтскіе слушатели, помирая со смѣху и отъ души интересуясь тѣмъ, какому счастливому смертному внервые пришла въ голову идея о незабудкѣ и будочникѣ. Когда я назвалъ имъ незнакомое имя Лызгачова (потому что Лызгачовъ, а не кто иной, открылъ способность будочника превращаться въ прелестный цвѣтокъ), Лызгачова стали превозносить до небесъ, а меня пустились умолять, чтобы я скорѣе познакомилъ Лызгачова со всѣми его поклонниками.-- "Привезите его ко мнѣ обѣдать", умильно говорилъ гастрономъ N, у котораго нижняя губа всегда выдвинута впередъ на четверть аршина.-- "А ко мнѣ вечеромъ" прибавила обворожительная Zènobie. Въ эти дни отъ Лызгачова зависѣло, благодаря его неистовыми остротамъ, сдѣлаться львомъ сезона. Но я, зная повадки и мнѣнія моего друга, отвѣтилъ за него рѣшительнымъ отказомъ.-- "Милорды и достопочтенныя леди, сказалъ я, обращаясь ко всей компаніи! Лызгачовъ -- филосовъ, живущій для дружбы и тихихъ наслажденій, и потому лестныхъ приглашеній вашихъ онъ не приметъ. Онъ не любитъ острить по заказу, зная напередъ, что отъ него ожидаютъ остротъ и шутокъ. Васъ избаловали иноземцы, всегда готовые, какъ бы въ уплату за входъ въ ваши гостиныя, потѣшать публику во что бы то ни стало. Де-ла-Пюпиньеръ можетъ являться въ салонъ, имѣя въ запасѣ готовые импровизаціи и каламбуры; онъ готовъ для увеселенія вашего протанцевать сарабанду на этомъ коврѣ. Но Лызгачовъ человѣкъ русскій и почтенный. Ему надо понравиться для того, чтобъ онъ, сидя съ вами, веселился духомъ; а какими средствами, при вашихъ занятіяхъ и разсѣянной жизни, можете вы понравиться Лызгачову? Оставьте же въ покоѣ нашего кипика". И точно, Лызгачовъ былъ оставленъ въ покоѣ, и великолѣпные покои не разверзлись для Лызгачова.
Одинъ только виконтъ де-ла-Пюпиньеръ, остроумный виконтъ, такъ часто нами упоминаемый въ сегодняшней нашей бесѣдѣ, не пересталъ мечтать о знакомствѣ съ Лызгачовымъ. Лавры моего пріятеля мѣшали ему спать, и этотъ новый Ѳемистоклъ острословія жаждалъ подружиться съ человѣкомъ, слава котораго заходила такъ далеко. Мѣсяца дна назадъ, часовъ въ семь по полудни, въ день, назначенный нами для раута у Лызгачова, Пюпиньеръ вторгнулся ко мнѣ съ самой нѣжной изъ улыбокъ. По обыкновенію всѣхъ иноземныхъ гостей, онъ сталъ меня засыпать тысячью вопросовъ и наконецъ надоѣлъ мнѣ окончательно.-- "Почему вы во фракѣ?" -- "Оттого, что ѣду на раутъ." -- "Къ княгинѣ Воротынской (зри повѣсть "Большой Свѣтъ")?" -- "Нѣтъ, къ Лызгачову." -- "Лызгачовъ знатный человѣкъ?" -- "Чрезвычайно!" -- "Онъ графъ или просто Lisgalchoff, lout court?" -- "Онъ баронъ." -- "Развѣ есть бароны Лызгачовы?" -- "Есть одинъ, да онъ одинъ стоитъ двухсотъ." -- "А можно пріѣхать къ нему съ вами, безъ предварительнаго представленія?" Наконецъ де-ла-Пюпиньеръ надоѣлъ мнѣ до того, что я посадилъ его въ сани и повезъ въ квартиру Лызгачова, самъ желая узнать, изъ какихъ причинъ нашъ любезный виконтъ, идолъ петербургскихъ салоновъ, желаетъ посѣтить скромное собраніе друзей моего сердца. Думалъ ли я, что, подвозя на своихъ саняхъ надоѣвшаго мнѣ иностранца, я закладываю краеугольный камень собственной европейской репутаціи и предаю имя Лызгачова на удивленіе всей просвѣщенной Европы и даже Америки!