-- О! о! о! horror! horror! horror! проговорили хоромъ всѣ слушатели.-- Брандахлыстовъ, которому новый членъ нашей компаніи, то есть де-ла-Пюпиньеръ, не имѣлъ счастія понравиться, передъ ужиномъ задалъ намъ вопросъ такого рода: "А какая разница между авторомъ классической трагедіи и гнилымъ черносливомъ?" На такой нежданный вопросъ самъ Лызгачовъ даже отвѣтилъ словами "не знаю", выразивъ на споемъ лицѣ самое жадное любопытство. "И я не знаю!" сказалъ Брандахлыстовъ, и снова поднялись отвсюду и смѣхъ, и отчаянныя остроты, въ которыхъ де-ла-Пюпиньеръ, при всемъ своемъ остроуміи, не принималъ никакого участія.
Черезъ два мѣсяца послѣ описаннаго мною вечера, попивая поутру кофе и читая въ иностранной газетѣ ("Lа Blague européen" ) описаніе любопытныхъ происшествій въ городѣ Лиссабонѣ (я всегда люблю слѣдить за португальскими, тосканскими и испанскими дѣлами), вдругъ увидѣлъ я, невзначай кинувъ взгляда, на фельетонъ листка, имя барона Лизгачова и другія сердцу милыя имена, какъ напримѣръ, le fameux Scheufelt, ce Dupuytren du Nord, et Vetincellant Yvan de Th...r...ff, touriste, antiquaire, poète, digne c'eve de Labruyére et de notre joyeux curé de Meud on! {Знаменитаго Шенфельта, сквернаго Дюпюитрена, и блистательнаго Ивана Ч--к--ва, туриста, антикварія, поэта, достойно воспитаннаго на Лабрюйерѣ и нашемъ веселомъ Рабле.} Не скрою отъ читателя, что послѣднее имя и отзывъ, къ нему слѣдующій, порадовали меня неслыханно. Я уже привыкъ къ похваламъ "Сѣвернаго Меркурія", лестнымъ критикамъ "Росскаго Атенея", и знаю, что къ нимъ привыкла публика. Но тутъ дѣло шло о чемъ то болѣе важномъ! Теперь, благодаря фельетону газеты "Lа Blague européenne " имя Ивана Ч--к--ва разнесется по вселенной! Гражданинъ Ньюйорка, ѣдучи по желѣзной дорогѣ въ Коннектикутъ, узнаетъ о томъ, что въ Россіи есть человѣкъ по имени Иванъ Ч--к--въ! Бразильскій плантаторъ, сидя подъ кокосовымъ деревомъ, прочтетъ о сходствѣ моего таланта съ геніемъ Рабле, даже, быть можетъ, сообщитъ о томъ своей обворожительной женѣ и маленькимъ дѣтямъ. Александръ Дюма, Жоржъ Сандъ узнаютъ о моемъ существованіи. Карлейль, госпожа Бичеръ Стоу прочтутъ мое имя съ особеннымъ вниманіемъ, и я, странствуя по земному шару, буду имѣть право имъ представиться, какъ далекій товарищъ и собратъ по Аполлону! Съ отраднымъ чувствомъ взглянулъ я на конецъ фельетона и увидѣлъ тамъ имя виконта де-ле-Пюпиньера, красующееся всѣми буквами. Я готовъ былъ расцаловать француза, тѣмъ болѣе, что онъ всегда былъ гладко выбритъ, надушонъ эссенціею фіалокъ и не могъ представить никакихъ неудобства, во время вышесказанной нѣжной операціи! На счастье мое, въ тотъ самый счастливый день у меня должны были обѣдать Лызгачовъ, Халдѣевъ, Пайковъ, Шайтановъ и Шенфельтъ. Съ приходомъ ихъ началось чтеніе фельетона, изъ котораго, для краткости, я представляю только небольшое число отрывковъ; остальные весьма длинны и черезчуръ лестны для всей нашей компаніи: "куда же вы ѣдете? спросила насъ княгиня Ельва, очаровательно надувъ губки. Этотъ баронъ Лызгачовъ только разстроиваетъ мои рауты, а вы, блистательный Yvan (тутъ она обратилась къ Ч--р--к--ву) просто ploute {Русское слово ploute, равносильное нашему слову sournois, часто употребляется въ нѣжло-шутливомъ смыслѣ. (Замѣтка де-ла-Пюпиньера).}, нарушитель общаго веселія! Не взирая на кокетство этой новой Рекамье {Не понимаю, о какой Ельвѣ говоритъ г. Фельетонистъ, ибо на раутъ къ Лызгачову мы поѣхали изъ моего кабинета, и весь тотъ день я нигдѣ въ гостяхъ не былъ. (Замѣтка Ивана Ч--к--ва).} и на два нѣжные взгляда, ею на насъ кинутые, мы остались нсчувствительными и поѣхали къ барону. Быть на аристократическомъ раутѣ у Лызгачова считается честью, и приглашеніемъ его пренебрегать невозможно.
Мы вошли въ блистательно освѣщенную залу, украшенную тропическими растеніями. Хозяинъ, ростомъ и красотою напоминающій статую Аполлона, три раза поцаловалъ меня, по русскому обычаю, и представилъ меня цѣлому созвѣздію прелестнѣйшихъ нимфъ, достойныхъ украшать собою Телемское Аббатство. Меня обласкали такъ, какъ только умѣютъ ласкать въ Петербургѣ: каждая изъ дамъ поцаловала меня по три раза. Но уже остроумная бесѣда кипѣла вокругъ меня. Лызгачовъ разсыпалъ вокругъ себя слова, достойныя Талерана, и какъ ни прелестны для меня женскія рѣчи, но я счелъ долгомъ вслушиваться въ бесѣду этого необыкновеннаго человѣка -- Ривароля нашего времени, Вольтера дней нашихъ!
"Я долженъ сказать съ убѣжденіемъ и горестью, обратясь къ моимъ огрубѣвшимъ соотечественникамъ: Версаль прошлаго столѣтія перенесся въ Россію, въ квартиру барона Лызгачова! Въ гостиной барона, посреди аристократическихъ дамъ и мыслителей Петербурга, хозяинъ являлся вторымъ Бьевромъ и изумлялъ своихъ слушателей! Тонкости, блески ума, разсыпаннаго въ его острыхъ словахъ, я передавать не берусь. Это драгоцѣнныя медали, и Лызгачовъ чеканитъ ихъ десятками, сотнями, по одной въ минуту! Блистательный Yvan былъ достойнымъ его собесѣдникомъ...
"Мои слабыя рѣчи тоже имѣли нѣкоторый успѣхъ. Сажая меня "за ужинъ, рядомъ съ собою, Лызгачовъ сказалъ тонкое и великое слово: "Виконтъ, садитесь возлѣ меня: я не хочу, чтобы вы были противъ Лызгачова".-- "Аппетитъ можетъ испортиться", замѣтилъ тутъ извѣстный поэтъ Брандахлыстовъ, ученикъ и любимецъ Пушкина. Можно ли придумать что нибудь болѣе тонкое и лестное для гостя! У меня самого чуть не пропалъ аппетитъ отъ удовольствія; но глазки моей сосѣдки, графини Любовь, подѣйствовали на меня какъ рюмка лучшаго токайскаго. Я ужиналъ съ аппетитомъ".
Тутъ я кончаю выписки изъ фельетона газеты "La Blague Européenne". Долго находился я подъ вліяніемъ отраднаго чувства, ею порожденнаго, да и теперь нахожусь, хотя успѣлъ дать Пюпиньеру взаймы сто цѣлковыхъ, безъ всякой надежды на уплату. Но когда на меня находитъ скорбь по поводу этихъ ста цѣлковыхъ, я утѣшаюсь мыслію, что въ эти часы, быть-можетъ, въ Мадритѣ смуглыя донны въ мантильяхъ читаютъ про аристократическій раутъ Лызгачова и остроуміе его друга, блистательнаго Ивана Ч--к--ва.
XIII.
Исторія одного весьма-страннаго вечера, обильнаго поученіемъ.
Петербургъ изобилуетъ разсѣянными людьми: на всякой улицѣ, по всякомъ домѣ встрѣтите вы хотя одного разсѣяннаго господина. Мнѣ кажется, что большая часть упомянутыхъ людей вовсе не страдаетъ разсѣянностью, а только притворяется, для собственной услады, соединенной съ выгодными цѣлями. Это скептическое умозрѣніе основываю я на слѣдующихъ доводахъ. Всѣ мы помнимъ въ Петербургѣ періодъ Чайльдъ-Гарольдовъ, Манфредовъ и многихъ господъ, драпировавшихся плащомъ Байрона. Во время существованія этихъ джентльменовъ о разсѣянности и слуховъ не было! Потомъ наступила эпоха щеголей, дендизмомъ исполненныхъ львовъ, великосвѣтскихъ Бруммелей, для которыхъ видъ фуражки съ ушами казался хуже медузиной головы -- и что же? между фатами и Бруммелями нашего времени разсѣянныхъ людей было мало! Наконецъ и фатамъ, и львамъ, и подкрашеннымъ щеголямъ пришлось круто: ихъ принялись осмѣивать повсюду, имъ печатно доказали ихъ собственное ничтожество; ихъ, грозныхъ осмѣивателей ближняго, самихъ предали заслуженному презрѣнію! Въ замѣнъ Гарольдовъ и Бруммелей, свѣтъ вдругъ закипѣлъ разсѣянными юношами, людьми, исполненными всякаго ноншалансу и всяческаго невниманія къ человѣчеству.-- "Милый Моторыгинъ, говорилъ я недавно, пора бы вамъ уплатить деньги, вами у меня такъ давно взятыя." -- "Ахъ! я такъ разсѣянъ!" отвѣтилъ мнѣ Моторыгинъ, искусно отваливая въ сторону.-- "Илья Иванычъ, ужь не намѣреваешься ли ты зажилить зонтикъ, данный тебѣ за двѣ недѣли назадъ, въ дождливую погоду?" -- "Ахъ, Иванъ Александрычъ, возражаетъ мой пріятель, не безъ выраженія досады:-- неужели ты не знаешь о моей разсѣянности?" Славное оправданіе! совершенно законное умствованіе! Мои деньги въ чужомъ карманѣ оттого, что Моторыгинъ est si distrait! Меня мочитъ дождь по той причинѣ, что Илья Иванычъ ходитъ по улицѣ съ зонтикомъ, мнѣ принадлежащимъ. Всякій человѣкъ имѣетъ право быть разсѣяннымъ. Но отчего же, напримѣръ, Илья Иванычъ никогда не забудетъ по утру надѣть своего парика (въ которомъ можно купаться) и подкрасить свои усы, погубившіе много женскихъ сердецъ? И если Моторыгинъ разсѣянъ, то, кажется, разсѣянъ только по денежной части. Взгляните, съ какой акуратностью изящный юноша является ко мнѣ на обѣдъ въ мои именины, въ день рожденія Тани, въ день, посвященный воспоминанію о моемъ бракосочетаніи, и въ другіе торжественные дни, которыхъ въ моемъ году не мало. У Халдѣева всегда обѣдаютъ въ два часа пополудни (къ неслыханному ожесточенію Холмогорова, открыто утверждающаго, что человѣкъ, обѣдающій ранѣе пяти, долженъ быть убитъ, безъ суда, оправданія и промедленій) -- и что же? разсѣянный денди Моторыгинъ всегда тутъ какъ тутъ; а, кажется, какъ легко разсѣянному человѣку забыть о привычкахъ Халдѣева! Нѣтъ, мой довѣрчивый читатель, тутъ есть что-то неладное, и ты позволишь мнѣ не вѣрить въ разсѣянность петербургской молодежи. Если съ тобой или со мной случится припадокъ разсѣянности, мы отъ него терпимъ и долго о немъ вспоминаемъ; по какой же причинѣ разсѣянность господъ, здѣсь упоминаемыхъ, никогда не влечетъ за собой наказанія? И Моторыгинъ, и Илья Иванычъ, и другіе смертные въ томъ же родѣ всегда разсѣянны въ свою пользу и никогда къ собственному своему ущербу. Недавно въ нѣмецкомъ Музеи-альманахѣ прочолъ я анекдотъ про іенскаго профессора, знаменитаго своей разсѣянностью: этотъ профессоръ одинъ разъ, ложась спать, положилъ свое платье въ постель подъ одѣяло, а самъ легъ на спинку стула (куда обыкновенно клалъ платье), перегнулся всѣмъ тѣломъ вдвое и такъ провелъ всю ночь до разсвѣта, отчего сдѣлался жестоко боленъ... Вотъ это такъ разсѣянность истинная, и хотя увѣреніямъ нѣмецкихъ Музеи-альманаховъ вѣрить довольно трудно, но я не могу не похвалить анекдотца объ іенскомъ профессорѣ... Но довольно говорить объ іенскихъ профессорахъ, объ Ильѣ Ивановичѣ и о Ѳеофилѣ Моторыгинѣ: у меня въ запасѣ имѣется анекдотецъ про мою собственную персону, анекдотецъ, имѣющій отношеніе и къ философіи, и къ разсѣянности.
Восьмого апрѣля настоящаго года, въ часъ сумерекъ, на булевскихъ часахъ, украшающихъ мой великолѣпный кабинетъ, пробило восемь часовъ. При послѣднемъ ударѣ "глагола временъ", я поднялъ голову съ мягкихъ подушекъ, щелкнулъ языкомъ, выпилъ клюквеннаго морса съ водой и сказалъ самъ себѣ: "Моя послѣобѣденная сіеста кончена!" Буйновидовъ, обѣдавшій у меня и по этому случаю дремавшій на желѣзномъ креслѣ у камина, былъ противнаго мнѣнія, ибо, какъ ни старался я будить его, онъ отвѣтствовалъ лишь глухими стонами и такого рода выраженіями: "Злодѣи... за что вы меня мучите... я не хочу вставать... еще не разсвѣтало!" Очевидно, что онъ считалъ себя дома, на своей постели, а начало вечера принималъ за ночь, да еще глухую. Видя, что отъ пустынника нашего не дождаться мнѣ ни бесѣды, ни компаніи, я обошолъ всю квартиру и засталъ весь домъ въ полномъ усыпленіи. Жена обѣдала гдѣ-то у родныхъ, горничныя спали, служители спали, мой Лепорелло-Ипатъ тоже предавался объятіямъ "Нептуна". Съ большимъ трудомъ растолкалъ я послѣдняго, умылся, выбрился, надѣлъ фракъ и къ девяти часамъ очутился на улицѣ, безжалостно покинувъ своего спящаго гостя. Вообще моя страсть къ путешествіямъ но Петербургу давно уже сдѣлала меня плохимъ домосѣдомъ. Съ наступленіемъ вечера я бываю немного похожъ на кота, хорошо выспавшагося и оттого побуждаемаго къ сильной дѣятельности.