И пошла, пошла Анна Егоровна!
Что было мнѣ дѣлать, и могъ ли я, при моей слабости, отвѣчать насмѣшками на подобныя любезности? Я очень хорошо зналъ, что госпожа Брандахлыстова въ настоящее время пишетъ психологическій романъ и всѣмъ своимъ знакомымъ говоритъ то же, что мнѣ; но все-таки долгъ приличія повелѣвалъ мнѣ вести себя кротко. Скрѣпя сердце, я просидѣлъ въ гостинной болѣе часа, говоря о сочувствіи организмовъ, о Жоржѣ Сандѣ, о новооткрытой умственной любви, написалъ въ альбомъ хозяйки три стихотворенія и могъ отдѣлаться отъ нея, безъ ужина, когда уже было далеко за нолночь.
-- Что съ тобой, другъ мой? спросила меня Таня, когда я вернулся домой и съ свирѣпымъ видомъ велѣлъ подавать себѣ ужинъ.-- На тебѣ лица нѣтъ. Но случилось ли чего особенно печальнаго?
Я разсказалъ женѣ всѣ событія печальнаго вечера, не умолчанъ даже объ Аннѣ Егоровнѣ, и заключилъ весь разсказъ однимъ увѣреніемъ:
-- Къ жизнь мою не забуду я этой субботы, сказалъ я: -- и это мнѣ вдвойнѣ горько, потому что до сихъ поръ всегда считалъ субботу днемъ веселымъ и радостнымъ.
Тутъ моя Таня расхохоталась.
-- Да развѣ сегодня суббота? спросила она.-- Да и съ чего ты взялъ, что сегодня у насъ суббота? Бѣдный, бѣдный Иванъ Александровичъ! Впередъ не упрекай въ разсѣянности Илью Иваныча и Моторыгина!
И она продолжала смѣяться своимъ милымъ, звонкимъ смѣхомъ...
Я взглянулъ на свои стѣнные часы, на которыхъ значились секунды, минуты, дни, мѣсяцы, годы и даже, кажется, столѣтія. Пятница стояла всѣми буквами на циферблатѣ.
-- Теперь я все понимаю! проговорилъ я: -- и петербургскіе нравы передо мной открыты. Не ходи по пятницамъ туда, гдѣ тебя зовутъ на субботы.