XIV.
О томъ, какъ Иванъ Александровичъ терзалъ Александра Ивановича.
Отчего во всѣхъ большихъ городахъ такая тьма фатовъ, и по какой причинѣ глубочайшее отвращеніе, поселяемое этими господами въ умахъ всей публики, нимало не способствуетъ уничтоженію, прекращенію или, по крайней мѣрѣ, укрощенію породы фатовъ? Неужели человѣку изъ породы фатовъ такъ сладко садиться не въ свои сани, пускать пыль въ глаза своимъ собратіямъ, страдать и мучиться для того, чтобъ играть роль хотя однимъ вершкомъ выше роли, предназначенной ему отъ природы? Неужели такъ тяжело человѣку быть самимъ собою, не обезьянствовать, не кривлять своего лица, вмѣсто глупаго стекла въ глазу надѣть очки или завести двойной лорнетъ, не втираться въ тотъ кругъ, гдѣ его не спрашиваютъ, не влюбляться изъ одного самолюбія, не проматываться на рысаковъ или на узкіе штаны, смотря по состоянію, не продавать за поклонъ, за горделивый взглядъ, за билетъ на балъ, за кресло въ первомъ ряду, своихъ задушевныхъ убѣжденій? Неужели никто не разъяснить нашего вопроса, потому что столица кишитъ фатами неисправимыми? Укоряйте ихъ, презирайте ихъ, радуйтесь ихъ бѣдствіямъ, вычеркивайте ихъ изъ списка вашихъ друзей, доводите ихъ до отчаянія, давите и унижайте фатовъ -- они всегда останутся фатами и, сейчасъ только сгибавшись до земли передъ своимъ кредиторомъ, опять побѣгутъ на Невскій, пройдутъ по немъ съ гордостью, и вамъ же подадутъ два пальца, если на васъ шляпа худо вычищена! О родъ, достойный толчковъ и смѣха! о презрѣннѣйшее порожденіе столичнаго тщеславія! о люди, которымъ я отъ глубины души желалъ бы дать добраго пинка, всѣмъ въ одинъ ударъ, подобно тому, какъ Калигула хотѣлъ однимъ ударомъ обезглавить всѣхъ Римлянъ! Я не Калигула, оттого и мои побужденія проще: фатовъ я не хотѣлъ бы обезглавить или уничтожить вовсе, потому что на дѣлѣ одинъ изъ нихъ помогъ мнѣ и друзьямъ моимъ провести нѣсколько-дней въ самыхъ оригинальныхъ и не лишенныхъ пріятности занятіяхъ. Гуляя какъ-то въ постъ по Невскому, наблюдая за тѣмъ, какъ компанія позлащенной молодежи брела вдоль тротуара, сцѣпясь руками и нахально взирая на встрѣчавшихся имъ женщинъ, встрѣтилъ я добрыхъ сподвижниковъ: злостнаго банкрота Халдѣева съ извѣстнымъ Брандахлыстовымъ и литераторомъ Пайковымъ. Предметомъ ихъ разговора былъ одинъ членъ только что промелькнувшей передъ нами позлащенной фаланги, денди и сокрушитель женскихъ сердецъ, бывшій нашъ товарищъ по чернокнижію, Александръ Ивановичъ по имени. Этого Александра Ивановича, слывущаго подъ именемъ "крошечнаго Александра Ивановича", они бранили нещадно, бранили безъ устали, а потомъ, подойдя ко мнѣ, сказали въ одно слово: "Иванъ Александрычъ, помоги намъ насолить этому уроду; устрой такъ, чтобы мы могли пить кровь изъ его черепа!" Особенно Халдѣевъ, неизвѣстно почему и когда получившій въ нашей компаніи прозваніе злостнаго банкрота, хотя онъ очень богатъ и никакихъ дѣлъ съ конкурсомъ имѣть не могъ, такъ и жаждалъ "поддедюлить" своего бывшаго пріятеля. Тутъ же произведя изслѣдованіе и подкрѣпивъ собственными воспоминаніями свѣдѣнія, имъ доставленныя, я пришолъ къ тому убѣжденію, что нашъ крошечный Александръ Иванычъ точно фатъ безпредѣльный а поэтому можетъ служить отличной пищей для нашего сатирическаго ума. Не успѣлъ я нѣсколько времени продумать о сказанномъ предметѣ и отдѣлиться отъ друзей моихъ (условившись однако обѣдать вмѣстѣ), какъ случай помогъ мнѣ на дѣлѣ провѣрить свои наблюденія. Александръ Ивановичъ, такъ часто мною упоминаемый, попался мнѣ у Полицейскаго моста, взялъ меня подъ руку и вступилъ со мной въ задушевную бесѣду по поводу Пайкова, Халдѣева и Брандахлыстова.-- "Вообрази себѣ, Иванъ Александрычъ" сказалъ мнѣ этотъ денди: "до какихъ противныхъ неистовствъ дошли эти люди, конечно возгордившіеся твоимъ добрымъ о нихъ мнѣніемъ. Иду я съ маленькимъ княземъ Борисомъ (маленькому князю Борису семнадцать лѣтъ, а Александру Иванычу тридцать-пять лѣтъ, но они считаются друзьями!); по лѣвую мою сторону идетъ Холмогоровъ; мы разсуждаемъ о важныхъ предметахъ. И вдругъ, будто изъ подъ земли, передо мной выскочилъ Халдѣевъ, въ теплой фуражкѣ... въ теплой фуражкѣ съ ушами, Иванъ Александрычъ! Сзади его были еще два какіе-то изверга въ шубахъ, безъ перчатокъ, должно быть нетрезвые... Я никакъ не могу догадаться, что это за уроды. (Надобно сказать, что и Пайкову и Брандахлыстову не узнавшій ихъ Александръ Иванычъ былъ долженъ до тысячи цѣлковыхъ!) Вся эта въ ужасъ приводящая компанія начала мнѣ кланяться, дѣлая притомъ насмѣшливые жесты. Холмогоровъ тутъ же оставилъ меня, колко улыбнувшись, и конечно долго будетъ на меня дуться. Князь Борисъ, мой другъ, ускользнулъ отъ меня подъ какимъ то предлогомъ, хотя мы условились не разставаться до слѣдующаго утра. Пріятно ли это? У всякаго человѣка свои слабости, а мы должны уважать даже слабости пріятеля; за что же Халдѣевъ такъ на меня ожесточается? Пожалуйста, поговори съ нимъ и съ тѣми двумя господами, имена которыхъ я все забываю. Растолкуй имъ, что можно быть дѣльнымъ человѣкомъ и думать о красѣ ногтей, знаться съ молодежью высокаго круга (увы, Александръ Иванычъ весьма желалъ бы знаться и съ семейными людьми высокаго круга; но это ему какъ то не удается) -- однимъ словомъ, что можно держать себя изящно, и все таки оставаться прекраснымъ товарищемъ.
-- Оно и видно, забросилъ я тутъ свое словцо.-- Напримѣръ, твоя милость не хочетъ поклониться товарищу, если у него на головѣ фуражка вмѣсто шляпы.
-- У всякаго человѣка есть свои прихоти, пожалуй слабости...
-- Въ моемъ карманѣ есть старыя теплыя перчатки; пройдешь ли ты со мной по Невскому, если я ихъ надѣну?
-- Ни за что въ мірѣ! возгласилъ Александръ Иванычъ и боязливо поглядѣлъ на мои руки.
-- Отчего жь ни за что въ мірѣ? спросилъ я, съ полнымъ хладнокровіемъ глядя въ глаза Петербургскому Бруммелю.
-- Оттого, что не логу. У всякаго человѣка могутъ быть свои особенности. Я не могу идти по улицѣ съ худо одѣтымъ человѣкомъ. Я не могу оттого, что не могу!
-- Дивлюсь твоему ребяческому неразумію, Александръ Иванычъ! отвѣтилъ я сухо:-- подобнаго рода оправданія могутъ представлять только глупѣйшіе мальчишки. Всякій поступокъ нашъ долженъ имѣть свое основаніе въ разумѣ. Я пожелаю выбить всѣ окна въ твоей квартирѣ и, совершивъ буйство, на всѣ вопросы стану отвѣчать такими словами: "у всякаго человѣка свои прихоти: я не могу не бить стеколъ въ чужихъ квартирахъ". Подобнаго оправданія никто не приметъ, потому что оно глупо. Представь себѣ, что въ эту минуту здѣсь, на улицѣ, при толпѣ гуляющихъ, я сниму съ тебя шляпу и дамъ тебѣ щелчка, говоря при этомъ: я не могу равнодушно видѣть зрѣлаго человѣка, идущаго по слѣдамъ мальчишекъ-фатовъ! Неужели такими выраженіями неприличіе моего поступка оправдается хотя немного? Ты нарушаешь всѣ правила деликатности, отворачиваясь отъ пріятеля въ потертой шубѣ: отчего же и ему не идти по твоимъ стопамъ, то есть не совершить какого нибудь невѣжества надъ твоей персоной?...