-- Бросимъ этотъ разговоръ, Иванъ Александрычъ, сказалъ мнѣ нашъ денди: -- на этомъ предметѣ мы съ тобой никогда не сойдемся! Кстати, будешь ты завтра въ Морской, на аукціонѣ вещей француженки Женни, которая уѣзжаетъ изъ города? Весь городъ съѣдется: вещи точно очаровательныя. Я замѣтилъ уже двѣ лампы, да кое что изъ мебели. Если у меня не достанетъ наличныхъ, то я обращусь къ тебѣ, Ротшильду Петербурга?
И Александръ Иванычъ проскользнулъ впередъ, обязательно улыбнувшись. Любопытно было прослѣдить за тѣмъ, какъ вся его фигура измѣнялась съ каждымъ шагомъ, отдѣлявшимъ отъ меня нашего денди. Меня онъ боится, и при мнѣ старается вести себя скромнѣе; но тѣмъ замѣтнѣе бываетъ измѣненіе, о которомъ я говорю. Съ первымъ шагомъ отъ меня мой Александръ Иванычъ сталъ другимъ Александромъ Иванычемъ. Шляпа его какъ то дивно склонилась къ правому виску, стеклышко, дотолѣ скрываемое за лацканомъ пальто, заболталось на самой груди, грудь выпятилась впередъ, лѣвый рукавъ пальто будто самъ собою небрежно отогнулся, обнаруживъ такимъ образомъ маленькую руку и на рукѣ отлично пригнанную перчатку. Какой то юноша скромнаго свойства вѣжливо поклонился Александру Иванычу; въ отвѣтъ на поклонъ, нашъ фатъ оглядѣлъ юношу съ носка сапоговъ до шляпы и не поклонился, а выразилъ на лицѣ какую то насмѣшливую полуулыбку. За то, когда богачъ Антонъ Борисычъ небрежно кивнулъ головой нашему денди, Александръ Иванычъ весь зашевелился, но сдержалъ свои порывы и послалъ рукою воздушный поцалуй Антону Борисычу. Не смѣю утверждать положительно, но мнѣ показалось, что мой бывшій собесѣдникъ даже кивнулъ двумъ каретамъ особенно-красивымъ, съ великолѣпными грумами на козлахъ: отъ дамъ, сидѣвшихъ въ модныхъ колесницахъ, на поклонъ отвѣта не послѣдовало. "Ну, дорогой пріятель", сказалъ я довольно громко, надо будетъ мнѣ позаняться тобою денька на два!" -- "А! и ты заодно со мной!" сказалъ тутъ Лызгачовъ, проходившій мимо и вслушавшійся въ мою рѣчь. "А знаешь ли ты, что за часъ назадъ, встрѣтившись со мною, Александръ Иванычъ громко сказалъ князю Борису: обратите вниманіе на Лызгачова; онъ очень забавенъ и иногда шутитъ не дурно! Затѣмъ они небрежно мнѣ поклонились оба... Что ты скажешь объ этомъ, что ты скажешь, Иванъ Александрычъ?" продолжалъ Лызгачовъ, не скрывая своего пегодованія. "Онъ очень забавенъ!" Хорошъ отзывъ о человѣкѣ, съ которымъ мы вмѣстѣ воспитывались, о пріятелѣ, столько разъ подоспѣвавшемъ на выручку! Хороша рекомендація! И передъ кѣмъ же? передъ семнадцатилѣтнимъ мальчишкой, съ которымъ я и знакомиться не желаю! Съ этого дня я врагъ Александру Иванычу." -- Полно, любезный Лызгачовъ", отвѣтилъ я на это: -- "если попугай скажетъ дурака, неужели ты станешь сердиться на попугая? {Неужели этотъ афоризмъ не достоивъ Мольера? Удерживаюсь отъ дальнѣйшихъ указаній. Авторъ безъ скромности не есть человѣкъ!-- Замѣтка автора. } Александръ Иванычъ человѣкъ какъ человѣкъ и всегда можетъ быть пріятелемъ. Слабости его, конечно, довольно противны; но эти самыя слабости помогутъ намъ позабавиться при случаѣ".-- "Нѣтъ, нѣтъ, я хочу пить кровь изъ его черепа!" сказалъ Халдѣевъ, который догналъ насъ и вмѣшался въ нашъ разговоръ. Халдѣенъ всегда любитъ говорить громкими фразами. Затѣмъ погуляли еще, дождались другихъ друзей, засѣли обѣдать и за обѣдомъ условились въ дальнѣйшихъ дѣйствіяхъ нашихъ на бѣду и горе фагу пріятелю.
На слѣдующій день, около трехъ часовъ пополудни, въ кофейномъ домѣ Доминика, окна котораго, какъ извѣстно читателю, выходятъ на самую оживленную часть Невскаго Проспекта, собралась компанія лицъ довольно странно одѣтыхъ. О видѣ этой компаніи могу сказать только то, что величавый Евгенъ Холмогоровъ, при воззрѣніи на нее, пролилъ чашку кофе къ себѣ на колѣни и обратился въ бѣгство, восклицая: "ужасъ! ужасъ! ужасъ!" (horror! horror! horror! смотри Шекспира). Надо сказать публикѣ, что, по странной игрѣ судьбы, компанія друзей Ивана Александрыча обладаетъ цѣлой коллекціею отвратительнѣйшихъ шинелей и шубъ, потертыхъ, крашеныхъ, облѣзшихъ. Шуба Халдѣева считается первою по безобразію, и онъ ее не только надѣлъ на этотъ разъ, но еще подпоясалъ краснымъ фуляромъ. Пайковъ былъ въ гороховой дѣдовской шинели, на которой, уподобляясь грибамъ на пнѣ, наростали крошечные воротники, одинъ надъ другимъ; всѣхъ же воротниковъ имѣлось пятнадцать. Что касается до меня, то мой нарядъ отличался великой оригинальностью: на мнѣ были широкіе панталоны, чорный фракъ и теплая фуражка; ни шубы, ни пальто на мнѣ не имѣлось; въ предосторожность отъ простуды я надѣлъ подъ этотъ легкій нарядъ цѣлую броню изъ козьяго пуха. Лызгачовъ и Великановъ не имѣли въ своемъ нарядѣ почти ничего вопіющаго; только ихъ карманы были наполнены яблоками и коврижками, для цѣлей, которыя сами объяснятся впослѣдствіи. Всѣхъ насъ одушевляла веселость, соединенная съ нетерпѣніемъ; завтракая, мы не сводили глазъ съ солнечной стороны тротуара.
И вотъ наконецъ наступила вожделѣнная минута! Подобно жертвѣ, убранной цвѣтами и лентами, показался на тротуарѣ нашъ дорогой Александръ Иванычъ, одѣтый восхитительно, въ мохнатой шляпѣ, на высокихъ каблукахъ, придававшихъ его малому росту нѣчто величавое. На немъ было дипломатическое пальто, скроенное обворожительно; съ нимъ шли подъ руку князь Борисъ и Евгенъ Холмогоровъ, недавно убѣжавшій отъ насъ съ ожесточеніемъ.-- "Лызгачовъ, Великановъ!" сказалъ я: "Начинайте свое дѣло! Восклицаніе мое было напраснымъ восклицаніемъ. Не нуждаясь въ одобреніи, вѣрные мои сподвижники уже были на улицѣ, уже держали подъ руку Холмогорова и князя Бориса, между тѣмъ какъ Брандахлыстовъ, въ какой то фризовой хламидѣ, осторожно брелъ позади всѣхъ, незамѣченный нашимъ бруммелистическимтъ тріо. Уморительно было глядѣть на всю операцію! При началѣ дѣла, присутствіе Великанова съ Лызгачовымъ (людей нужныхъ и денежныхъ) вовсе не оскорбило Александра Иваныча; но когда они вынули изъ кармана по яблоку, когда Лызгачовъ поподчивалъ Холмогорова пряникомъ, неистовство нашихъ щеголей сдѣлалось безпредѣльнымъ. Товарищи Александра Иваныча вырвались и пробѣжали мимо насъ, совершенно забывъ о декорумѣ, между тѣмъ какъ Брандахлыстовъ въ своей фризурѣ окончательно завладѣлъ покинутымъ Александромъ Иванычемъ! Тщетно краснѣлъ нашъ изящный пріятель, тщетно говорилъ онъ Брандахлыстову дерзости -- нельзя же было сдѣлать открытаго скандала, и бѣдному Александру Иванычу пришлось пройдти до Аничкова моста съ человѣкомъ въ фуражкѣ и хламидѣ, имѣющей въ себѣ нѣчто фризовое. Наконецъ у Аничкова моста Брандахлыстовъ, важно поклонясь своему спутнику, побрелъ отъ него черезъ улицу; Александръ Иванычъ вздохнулъ спокойнѣе; но -- увы!-- это спокойствіе длилось не болѣе минуты. Я взялъ подъ руку нашего Бруммеля и, благодаря моему атлетическому складу, почти безпрепятственно повелъ его обратно по Невскому, въ самую толпу блестящихъ дамъ и щеголеватыхъ кавалеровъ.-- "Иванъ Александрычъ", съ ужасомъ шепталъ мнѣ мой спутникъ, "почему ты во фракѣ, безъ пальто, безъ шинели?" -- "Ѣду на великолѣпный обѣдъ", отвѣчалъ я лаконически.-- "Но кто же при фракѣ носитъ теплую фуражку?" -- "Я всегда ношу!" былъ отвѣтъ.-- "Съ тобою нельзя идти вмѣстѣ: всѣ надъ тобой смѣются; ты простудишься и умрешь".-- "Насчетъ простуды побойся: подъ фракомъ фуфайка; а ужь о бѣгствѣ не помышляй, потому что я побѣгу догонять тебя съ крикомъ. Лучше иди смирно, не то худо будетъ!"
Такъ держали мы Александра Иваныча отъ трехъ до пяти часовъ, сдавая его съ рукъ на руки и увеселяясь его страданіями. Дамы, встрѣчаясь съ нами, глядѣли на насъ и прищуривались; кавалеры отстранялись отъ насъ не безъ ужаса; изъ многочисленныхъ знакомцевъ Александра Иваныча поклонился ему только одинъ -- тотъ самый юноша, котораго онъ еще вчера огорошилъ своимъ невѣжливымъ взглядомъ! Впрочемъ справедливость требуетъ прибавить, что главная часть мученій нашего щеголя происходила отъ его собственной натуры: большая часть прохожихъ вовсе не замѣчала ни насъ, ни нашей жертвы; оскорблялись же нашимъ видомъ только денди и щеголихи, по душѣ своей приходившіеся подъ пару Александру Иванычу. Иди онъ себѣ смирно, между мной и Халдѣевымъ, не блѣднѣе, не вспыхивая и не воображая себя несчастнѣйшимъ изъ смертныхъ, кто бы его замѣтилъ при такомъ стеченіи народа? Справедливо сказалъ нѣмецкій философъ: Каковъ ты съ людьми, таковы и люди будутъ съ тобою! Мнѣ не разъ случалось ходить по Невскому въ фуражкѣ, быть на вечерѣ и имѣть на рукахъ чорныи перчатки -- никто не смѣялся надо мной за это, и меня всѣ встрѣчали ласково, не помышляя о моемъ нарядѣ. Разъ ставши на бруммелевскую ногу, бѣдный Александръ Иванычъ самъ обрекъ себя тысячамъ страданій, никому неизвѣстныхъ. Въ описываемый здѣсь день его страданія были ужасны. Къ пяти часамъ онъ уже едва волочилъ ноги, и крупный потъ каплями выступалъ на его челѣ. Я довезъ его домой и почти сжалился надъ страдальномъ.
Не сжалились однако надъ Александромъ Иванычемъ мои добрые сотрудники, особенно Лызгачовъ, глубоко уязвленный нашимъ Бруммелемъ. За обѣдомъ, когда я было намекнулъ о необходимости щадить слабости пріятелей, вся компанія на меня напала, имѣя ораторомъ извѣстнаго Пайкова, нѣсколько освирѣпѣвшаго посреди литературныхъ битвъ и гордо говорящаго о себѣ: "Если собрать всѣ бранныя статьи, написанныя на Пайкова, то выйдетъ восемнадцать томовъ съ осьмушкой, считая въ томѣ по тридцати печатныхъ листовъ!" -- "Иванъ Александрычъ", сказалъ мнѣ этотъ журнальный Одиссей, много извѣдавшій въ теченіе своей жизни: "природа испортила всѣ дары, тебѣ данные, пославъ тебѣ бабье сердце! Она дала тебѣ величественную наружность, силу атлета, богатство, возвышенный талантъ, которому дивятся несметные подписчики "Петербургскихъ Вѣдомостей", славу, здравую философію, но при этомъ надѣлила тебя душой, которая мягче, чѣмъ душа чудака Великанова! къ чему приведетъ тебя твоя снисходительность къ людямъ, твоя охота мириться съ ихъ погрѣшностями! Случись съ тобой бѣдствіе, и первый Александръ Иванычъ, котораго ты теперь защищаешь, радостно лягнетъ тебя ногою, предастъ тебя, подобно тому, какъ три года назадъ журналъ "Соревнователь Пинда" предалъ меня въ ту минуту, когда я нуждался въ добромъ словѣ, когда вся литература, нынѣ такъ дружелюбная со мной, напала на меня за мою юношескую слабость къ "Соревнователю Пинда" и его издателямъ! То, что бываетъ въ литературѣ, бываетъ и въ жизни. Вѣрь опытности человѣка, передъ которымъ трепещутъ и Щелкоперовъ, и Фарнаосовъ, и всѣ наши модные поэты! Не сѣй любви тамъ, гдѣ она произрастать не можетъ, а Александра Иваныча предоставь Немезидѣ и нашимъ замысламъ, для его же пользы пригоднымъ!" Противъ такой рѣчи устоять я не былъ въ состояніи.
На другой день, около часу по полудни, происходилъ аукціонъ вещей m-lle Женни -- одинъ изъ тѣхъ аукціоновъ, которые услаждаютъ собой дни праздности и куда нашъ бон-тонъ ѣздитъ какъ на раутъ, для того, чтобъ поточить языкъ, посидѣть на чужихъ креслахъ, осудить ближняго, оглядѣть картины съ видомъ знатока, и купить хрустальный флаконъ или что нибудь подобное цѣной въ два цѣлковыхъ. Что жь дѣлать! бон-тонъ вездѣ таковъ и крайне-прижимистъ на деньги, потому что любитъ жить не по состоянію. Итакъ, если покупщицъ и покупщиковъ было мало, зато въ зрителяхъ и изящнѣйшихъ зрительницахъ недостатка не имѣлось. Одинъ милый и пламенный любитель рѣдкостей распоряжался продажей. "Господа!" говорилъ онъ съ одушевленіемъ: "купите хотя это японское блюдо: купивши его, вы покажете величіе характера, достойное Эпаминонда!" Но блюдо стоило двадцать пять рублей, и Эпаминондовъ между публикою не нашлось. Александръ Иванычъ сталъ было торговаться, рисуясь передъ знакомыми дамами и старцами богатаго вида; но его рвенію помѣшало вторженіе Пайкова и компаніи, въ облѣзшихъ шубахъ истоптанныхъ резиновыхъ калошахъ! Опять начались терзанія бѣднаго денди; но на этотъ разъ они были смягчены тѣмъ обстоятельствомъ, что Лызгачовъ и Халдѣевъ невзначай купили много вещей и тѣмъ пріобрѣли уваженіе зрителей.-- "Que voulez-vous, ce sont de riches farceurs!" шепнулъ нашъ Бруммель одному изъ своихъ товарищей денди.
Такимъ образомъ, между страданіями и отдыхомъ пробило три часа, и многочисленные посѣтители аукціона столпились у выхода.
-- Не довезти ли тебя до дому, Александръ Иванычъ? спросилъ я новаго Бруммеля. (Надо сказать, что я былъ одѣтъ прилично и все утро прикрывалъ его по возможности отъ гонителей).
-- Охотно, охотно! отвѣтилъ фатъ, цѣпляясь за мою руку.-- Я отпустилъ карету: въ такое утро стыдно ѣхать закупорившись.