Теперь самое время говорить о живописи. Залы Академіи Художествъ наполнены народомъ, набережная Невы всякое утро заставлена рядомъ экипажей, знатоки, покупатели, зоилы, образованные любители, хорошенькія дамы, праздные фланеры, друзья искусства -- бродятъ по выставкѣ, судятъ, спорятъ и наслаждаются. Одинъ смотритъ въ трубу, другой въ кулакъ, третій въ двойной лорнетъ, четвертый въ круглое стеклышко. И моя теплая фуражка, и мой синій сюртукъ à la propriétaire, придающій моей особѣ нѣчто олимпійское, не разъ появлялись въ залахъ нашей Академіи Художествъ. Много хорошихъ картинъ я тамъ видѣлъ въ разное время, много блестящихъ начинаній привѣтствовалъ я тамъ отъ чистаго сердца. На моихъ глазахъ развился и выросъ не одинъ талантливый живописецъ, не одинъ юноша со строгимъ дарованіемъ получалъ дань изустной хвалы отъ Ивана Александровича. Не всѣ хорошія надежды сбылись, не всѣ прекрасныя начинанія привели художника къ храму славы! Между многими благородными атлетами искусства, еще недавно съ такою бодростію двигавшимися по стезѣ прекраснаго, иныхъ уже нѣтъ на землѣ, иные уже не будутъ присылать своихъ картинъ на выставку. Гдѣ эти недавніе бойцы, гдѣ эти вдохновенные труженики, всегда готовые положить жизнь свою на алтарь искусства? Уже не раздаются на нашихъ сходбищахъ ихъ звонкіе, веселые голоса, подъ землей скрытъ ихъ зоркій глазъ, и твердая рука, такъ хорошо владѣвшая рѣзцомъ или кистью! Подъ чужимъ небомъ спитъ блистательный юноша, оживлявшій мраморъ и въ короткую свою жизнь создавшій столько прелестныхъ нимфъ, съ улыбками на безсмертныхъ устахъ. Подъ чуждымъ небомъ угасъ первый изъ первыхъ, сильный между сильными, художникъ-исполинъ, признававшій одни геркулесовы труды за нѣчто подходящее къ своему могуществу. Въ болотистой петербургской землѣ, въ нѣсколькихъ шагахъ отъ насъ, навсегда покоится третій воинъ искусства, воинъ безъ страха и укоризны, уснувшій вѣчнымъ сномъ послѣ первыхъ побѣдъ и первыхъ упоеній славою! Миръ ихъ праху и слава тѣмъ, кто идетъ по ихъ пути! Въ жизненной битвѣ не обходится безъ убитыхъ и раненыхъ, таковъ законъ Того, Кто знаетъ и можетъ больше, чѣмъ мы знаемъ и можемъ. Къ чему же скорбь и сѣтованія, къ чему безплодное сожалѣніе? "Спящій въ гробѣ мирно спи, жизнью пользуйся живущій!" Пойдемъ навстрѣчу настоящему, не станемъ, во имя угасшихъ дарованій, кисло усмѣхаться дарованіямъ, исполненнымъ крѣпкаго здоровья. Пойдемъ еще разъ въ залы Академіи и скажемъ доброе слово о иныхъ представителяхъ юнаго русскаго художества.
Послѣднюю фразу произнесъ я вслухъ, обращаясь къ моему другу Халдѣеву, вмѣстѣ со мной взбиравшемуся по большой академической лѣстницѣ; но едва сказалъ, ее, какъ тотчасъ же сзади меня раздался чей-то весьма озлобленный голосъ.
-- Да, да, говорите ваше доброе слово, гласилъ вышеозначенный голосъ: -- вы обо всемъ любите говорить доброе слово! Я думаю, если васъ кто прибьетъ, вы и о немъ скажете доброе слово, при случаѣ!
Съ негодованіемъ обернулся я, въ отвѣтъ на такую циническую рѣчь, обернулся, и испустилъ крикъ удовольствія. Грубыя слова излетали изъ устъ благодушнѣйшаго чудака-любителя, отчасти уже знакомаго читателю "Замѣтокъ Петербургскаго Туриста", Андрей Ивановичъ Лопаткинъ, собиратель картинъ, ненавистникъ всего новаго въ искусствѣ и чтитель древней живописи, бодро шагалъ по ступенямъ; на немъ было лѣтнее пальто, порыжѣвшее отъ времени, красный шарфъ и шапка изъ какого то плиса. Въ довершеніе всего, онъ несъ подъ мышкою, будто сокровище, нѣкую четырех-угольную ношу, завязанную въ дырявый фуляръ. Очевидно, что онъ только что купилъ новую картину стараго мастера и находясь подъ вліяніемъ своей маніи, не могъ быть снисходительнымъ по части современнаго искусства.
-- Браво, Андрей Ивановичъ! закричалъ я ему весело -- не ждали мы васъ встрѣтить на академической выставкѣ. Какъ это оторвались вы отъ своихъ Рюиздалей и Рубенсовъ?
-- Да, да, и я здѣсь,-- угрюмо отвѣтилъ нашъ собиратель. Я оторвался отъ моихъ картинъ для того, чтобъ вы впередъ не попрекали меня непониманіемъ новой живописи. Послѣ Рюиздалей и Рубенсовъ я намѣренъ глядѣть на ваши крашеныя литографіи, на ваши ученическіе промахи, на ваши дагеротипы.
-- Ну, любезный другъ, возразилъ я чудаку -- коли вы пришли съ такими предубѣжденіями, такъ лучше ужь ступайте прямо домой, не заходя на выставку. Я самъ преданъ старымъ художникамъ, но судите сами, разумно ли съ вашей стороны безусловно порицать живописцевъ-современниковъ?
-- Разумно и очень-разумно,-- перебилъ Лопаткинъ. Искусство пропадаетъ, съ живописью происходитъ то же, что произошло съ гравировальнымъ искусствомъ. За послѣднія сто лѣтъ вся Европа не произвела картины, за которую я согласился бы дать три цѣлковыхъ. Вы любите трудъ, вы хвалите новыхъ художниковъ! Какіе это художники? Знаю я...
-- Ну, братъ,-- тутъ шепнулъ мнѣ на ухо Халдѣевъ -- да это прелюбезнѣйшій чудакъ,-- что называется чудачище во всей формѣ! Ты ему не мѣшай -- произойдутъ забавныя сцены.
Въ это время встрѣтился намъ, у дверей первой залы, талантливый нашъ художникъ Чечеткинъ. Эй, Борисъ Касьянычъ, закричалъ я ему, вернитесь-ка вспять, да пройдемся вмѣстѣ по заламъ!