-- Ахъ, Боже мой, отвѣтилъ Чечеткинъ изнеможеннымъ голосомъ, я такъ усталъ, что ноги не гнутся. Представьте себѣ, что я уже здѣсь хожу цѣлый часъ, до сихъ поръ не могъ собраться на выставку -- и онъ, едва волоча ноги, сошолъ къ лѣстницѣ.
Надо было видѣть, какимъ василисковымъ взоромъ проводилъ Чечеткина нашъ собиратель древностей.-- Вотъ оно, вотъ художество! шипящимъ голосомъ произнесъ Андрей Ивановичъ. Чечеткинъ сынъ моего покойнаго друга, съ его отцомъ мы работали по пятнадцати часовъ въ сутки. И у такого отца родился эдакой сурокъ, эдакая заспанная персона! Слышите, онъ пробылъ часъ въ залѣ, и у него ноги устать изволили! Выставка идетъ уже три недѣли, а онъ только сегодня изволилъ собраться на выставку! Вотъ-съ вамъ и художникъ современной эпохи! Чего ждать отъ такого...
-- Неправда, Андрей Ивановичъ, сказалъ я нашему чудаку -- Чечеткинъ человѣкъ даровитый, и вы сказали бы то же, еслибъ не рѣшились заранѣе осуждать все, что написано въ Европѣ за послѣдній сто лѣтъ. Весь юродъ цѣнитъ первые труды Чечеткина, и хотя онъ, конечно, не безъ лѣности...
-- Да какъ онъ смѣетъ лѣниться! грознымъ голосомъ подхватилъ Андрей Ивановичъ: -- да по какому случаю каждый мальчикъ тридцати-девяти лѣтъ осмѣливается говорить, не краснѣя: Я такъ лѣнивъ!" подразумевая при этомъ: "А вотъ если бы я не былъ лѣнивъ, поглядѣли бы вы на мои картины!" Кто далъ ему право лѣниться? Развѣ Рафаэль, Теньеръ, Рембрантъ и Мурильо знали что такое лѣность? Я лѣнивъ!-- слыхали мы эту музыку! Мальчикъ началъ хорошо -- уѣхалъ въ Италію, да и спитъ на солнцѣ вмѣсто того, чтобы честно трудиться! Прошли годы, онъ все дремлетъ, или попиваетъ аліатико съ бородачами въ плисовыхъ курткахъ! Я это все знаю. Знаю я, какая тутъ есть теорія. Ты призванъ на великое, въ груди у тебя геній, а потому и спи и жди своего часа, сложа руки! Трудъ есть пустяки, прилежаніе есть только признакъ посредственности! Генію все дается само: онъ вскочилъ со сна, хватилъ десять разъ по полотну, и выходитъ не картина, а диво! Вотъ эта теорія, вотъ отчего гибнетъ и Чечеткинъ и его пріятели. Ихъ пѣсня мнѣ давно знакома! Они все ждутъ вдохновенія, да вдохновеніе-то не любитъ дремлющаго человѣка! Положимъ, хорошо началъ Чечоткинъ, да отчего же онъ не хорошо продолжаетъ? Что вывезъ онъ изъ Италіи? Я и не видалъ, да знаю, что онъ вывезъ,-- картинку въ три вершка: "Видъ Локанды, гдѣ транстеверино и контадина танцуютъ подъ музыку инффераро". Вправо дерево, похожее на вѣникъ, слѣва кустъ цвѣтовъ, какихъ и въ природѣ не бывало. Брр... что и говорить про это, давайте смотрѣть картины!
Можно себѣ вообразить, послѣ такого монолога, съ какими отзывами проходилъ нашъ чудакъ мимо каждой картины. Все ему было не по нраву, все ему казалось или фокусомъ или крашеной литографіей. Я было началъ сердиться на такую причуду; но когда Лопаткинъ съ негодованіемъ прошолъ мимо каламова пейзажа, мимо небольшого числа другихъ, почти что безукоризненныхъ картинъ, гнѣвъ мой затихъ совершенно. Я понялъ, что у всякаго человѣка есть свои неизлѣчимыя слабости, и вмѣстѣ съ этимъ привелъ себѣ на намять еще одно обстоятельство. Андрей Иванычъ, какъ онъ самъ разсказываетъ, въ юности своей былъ честнымъ, но совершенно бездарнымъ труженикомъ. Прежнія воспоминанія и самолюбіе прежняго времени отсвѣчивались въ его дифирамбахъ, а такъ какъ они были довольно-оригинальны въ своемъ родѣ, то мы и рѣшаемся передать ихъ здѣсь въ значительно-сокращенномъ видѣ. Природный тактъ Лопаткина былъ великъ, возня съ древними коллекціями еще болѣе изощрила его критическія способности, а потому между многими вздорными словами чудака выпадали по временамъ слова, достойныя нѣкотораго вниманія.
-- Глядите сюда, говорилъ онъ между прочимъ въ одной изъ послѣднихъ залъ: глядите, да при этомъ вспомните про всѣ пейзажи, какіе мы сегодня видѣли. Что представлялось вашимъ глазамъ за послѣдніе полчаса? видѣли вы хотя одинъ разъ, природу въ ея безмятежномъ повседневномъ величіи? Какіе виды мелькали передъ вами: буря, кровавое солнце, порывъ вихря, сломанныя деревья, взъерошенная трава, небо подобное простоквашѣ пополамъ съ чернилами! Тамъ виситъ туча, тамъ льетъ ливень, тамъ земля горитъ какъ въ пожарѣ, тамъ камни будто собираются плясать въ присядку! Это ли искусство, это ли пониманіе природы? Отчего у Гоббема деревья никогда не гнутся до земли, а у Клодъ-Лоррена нѣтъ эффектовъ, раздражающихъ глазные нервы? Оттого, что они оба были мастерами дѣла, оттого, что они творили мирно и благоговѣйно, не коверкаясь и не силясь удивлять Европу. Удивлять Европу можно другими путями, отъ растрепанныхъ пейзажей и нависшихъ тучъ она не придетъ въ изумленіе. А если придетъ, то ей же хуже. Одинъ разъ на Толкучемъ Рынкѣ, дожидаясь своей картины, я прочелъ отъ нечего дѣлать половину французской книжки; ее сочинилъ какой-то Викторъ Гюго, я вамъ ее принесу завтра. Этотъ г. Гюго пишетъ такъ же, какъ новые европейскіе пейзажисты рисуютъ, оттого-то я вамъ и приготовилъ его книжку. У него нѣтъ слова на своемъ мѣстѣ, нѣтъ страницы, спокойно изложенной, каждая фраза какъ-будто стоитъ кверху ногами и говоритъ вамъ; "Ну, чтожь ты не удивляешься? колѣнцо-то откинуто на славу!" Прочитайте Виктора Гюго, тогда и новое художество вы поймете какъ слѣдуетъ. Нѣтъ, Иванъ Александрычъ, не было и не будетъ на свѣтѣ ничего подобнаго старой живописи, старымъ итальянцамъ, старымъ гишпанцамъ, особенно старымъ фламандцамъ; для меня старые фламандцы первые люди въ мірѣ. Пойдемте-ка вмѣстѣ ко мнѣ, посидимъ у меня между картинами до сумерекъ, а въ сумерки зажжемъ огонь, и будемъ сидѣть какъ короли. Вы, говорятъ, и въ театръ ѣздите; удивляюсь и вамъ -- при вашемъ умѣ ѣздить въ театръ и глядѣть новыя картины, и хвалить новыхъ художниковъ!. .
-- И читать новыя книги, прибавилъ я усмѣхаясь.
-- Ну, книги, другое дѣло, добродушно перебилъ Андрей Ивановичъ. Книги все-равно, что старыя, что новыя -- одна дрянь, и читать ихъ, конечно, никто не станетъ. Да, Иванъ Александрычъ, идемте же, отрясши пыль съ сапоговъ нашихъ. Двѣ недѣли вы у меня не были, а я пріобрѣлъ Лоррена и Карло Дольчи, да еще...
-- Клодъ Лорренъ дуракъ! въ эту минуту раздался голосъ надъ нашими ушами: -- и Рюнздаль и Гоббемъ тупые люди. Искусство настоящее только недавно началось, это вы сами подтвердите, когда зайдете въ мою мастерскую, взглянуть на новую вещь: Громъ, буря, землетрясеніе и изверженіе Краблы. Ха, ха, ха! идите, идите ко мнѣ. Иванъ Александрычъ!
-- Ба, ба, ба! Илья Богданычъ! вскрикнулъ я, радостно пожимая руку художнику громаднаго роста, давно связанному со мной воспоминаніями юности и многими шалостями былого времени. Что же твоихъ вещей нѣтъ на выставкѣ? Живъ ли ты, что это я гебя не видалъ полгода?