-- Нѣтъ, Илья Богданычъ, тутъ сказалъ я, не имѣя силы удержаться: -- согласись, что ты хватилъ немного далеко! Право, по моему скромному разумѣнію, и одного солнца довольно для пейзажистовъ.
-- И съ однимъ солнцемъ Лорренъ производилъ чудеса искусства, прибавилъ Лопаткинъ.
-- Лорренъ! Лорренъ! долго ли вы будете мнѣ тыкать въ глаза вашимъ Лорреномъ! воодушевившись перебилъ Илья Богданычъ. Долго ли чудаки и галлерейныя крысы, вамъ подобныя, станутъ унижать все новое во имя пыльныхъ и записанныхъ лоскутьевъ, которымъ только одно ваше упрямство придаетъ цѣну? Лорренъ мнѣ не указъ, а Рюиздаля превозносятъ одни педанты. Микель Анджело изваялъ Купидона, отбилъ ему ногу, зарылъ статую въ землю, и всѣ галлерейныя крысы его времени поспѣшили признать Купидона антикомъ. Что было съ Микель Анджело, то происходитъ и съ нами. Зачерни я эту картину, да напиши полное имя Лоррена...
-- Стой! стой! стой! крикнулъ Халдѣевъ, Клодъ-Лорренъ не писалъ пейзажей съ двумя солнцами.
-- А отчего не писалъ? оттого, что не былъ поэтомъ! Слушайте, Андрей Иванычъ, я не намѣренъ оскорблять васъ, я первый нахожу достоинство въ старыхъ мастерахъ, но за что же ихъ признавать чѣмъ-то большимъ, нежели они есть въ самомъ дѣлѣ? Это были люди умные, труженики талантливые, но въ нихъ не горкло священнаго огня поэзіи! Этого вы не отвергнете. Въ нихъ не жила та сила, которая, клокоча и бушуя, старается схватить весь міръ вдохновенной рукою и изобразить его въ блескѣ, молніи и трепетѣ! Отчего я написалъ два солнца? Оттого, что въ иныя минуты творчества я чувствую въ себѣ потребность написать три солнца, четыре солнца и въ добавокъ еще мѣсяцъ, въ періодъ полнолунія! Въ моей груди клокочетъ огонь, и вы желаете, чтобъ я загасилъ его, изучая старыхъ, вялыхъ, робкихъ холодныхъ мастеровъ! Учиться у какого нибудь голландца -- да что мы-то такое? ученики что ли? Безъ смѣлости и огня нѣтъ поэзіи, а безъ поэзіи нѣтъ истинной живописи! Вамъ не нравится бой бандитовъ надъ кратеромъ Везувія, а чего бы вы хотѣли въ замѣну? Что долженъ я былъ рисовать по вашему -- корову? болото? лунный свѣтъ надъ ручейкомъ? вѣтреную мельницу? Тьфу, тьфу, оставимъ эту мизерію вашимъ любимымъ фламандцамъ. У кого въ груди огонь и землетрясеніе, тотъ не напишетъ старухи, нюхающей табакъ, или мужика, пьющаго пиво. И природы безцвѣтной я изображать не хочу. Гдѣ нѣтъ скалъ, водопадовъ, прыгающихъ потоковъ, тамъ не будетъ для меня вдохновенія. И вотъ почему презираю я вашихъ друзей фламандцевъ. Они писали не дурно, я самъ когда-то ими увлекался, но въ нихъ нѣтъ поэзіи, и, конечно, вы противъ этого спорить не станете.
-- Нѣтъ, нѣтъ! я этого не стерплю, не снесу! не допущу! раздирающимъ голосомъ возопилъ Лопаткинъ, все время задыхавшійся отъ сдержаннаго гнѣва. Не хочу я считать васъ моимъ пріятелемъ, не хочу я и глядѣть на васъ. Продавайте ваши картины въ домѣ умалишенныхъ, но не смѣйте трогать ни Клодъ-Лоррена, ни фламандскихъ пейзажистовъ. Безумный юноша не признаетъ поэзіи въ нашихъ образцахъ и учителяхъ! Да тебѣ слѣдуетъ рыдать во прахѣ, ты долженъ часы стоять на колѣнахъ, хотя бы передъ этой картиной!
И Андрей Иванычъ дрожащими отъ негодованія руками сорвалъ дырявый фуляръ съ небольшой картинки, до сихъ поръ находившейся у него подъ мышкой. То былъ Фан-дер-Нээръ, несомнѣнный Фан-дер-Нээръ, на дняхъ пріобрѣтенный имъ изъ одной весьма-извѣстной коллекціи. Картина изображала рукавъ сонной рѣки или канала. Домиковъ пять и мельница стояли на берегу. Надъ водой всходила луна, и ея плѣнительное, слабое, еще неразгорѣвшееся сіяніе облекало дивно-меланхолическимъ свѣтомъ и воду, и берегъ, и дома, и деревья, и мельницу, и отдаленныя поляны за мельницей.
-- И это не поэзія, это не поэзія! произнесъ Андрей Ивановичъ, мало по малу смягчаясь при видѣ красоты такой простой и такой безъискусствснной.
И онъ имѣлъ основаніе смягчаться, потому что поведеніе всѣхъ зрителей, не включая и Ильи Богдановича, только подтверждало собой его слова. Мы всѣ примолкли и впились глазами въ картину. Сладкое чувство пробудилось въ каждомъ изъ насъ, и что-то подобное свѣжему вечернему холоду насъ охватило. Невыразимая сила и поэзія всего произведенія сказались намъ съ перваго раза. И Боже мой! что сталось съ нами, когда послѣ пяти минутъ благоговѣйнаго созерцанія, мы вдругъ отвели свои взоры и случайно устремили ихъ по сторонамъ -- на кратеръ Везувія и Разрушеніе Вавилона при сѣверномъ сіяніи!-- Илья Богдановичъ! Илья Богдановичъ! могъ только сказать я, сравнивъ всѣ эти судорожныя произведенія съ твореніемъ великаго мастера. Халдѣевъ даже заговорилъ по-латыни, чего съ нимъ никогда не бывало. Оторвавшись отъ Фан-дер-Нээра, онъ устремился къ мехиканскому пейзажу съ двумя солнцами, пхнулъ нальцомъ въ одно солнце, потомъ въ другое, взглянулъ на самого живописна, и вдругъ произнесъ басомъ -- olcam et opéerant perdidisti!
Но всѣхъ трогательнѣе и умнѣе оказался самъ Илья Богданычъ. Онъ заплакалъ, глядя на Фан-дер-Нээра, а потомъ пожалъ руку Андрею Ивановичу. Черезъ два часа, съ обычной подвижностью, онъ уже бранилъ всю современную школу и собирался уѣхать въ Голландію лѣтъ на восемь.