Цѣлую недѣлю послѣ того Илья Богдановичъ только и говорилъ, что про Фан-дер-Нээра. Называя имя Рюиздаля, онъ обыкновенно вынималъ платокъ изъ кармана и ронялъ въ него слезу умиленія. Въ галлереѣ Андрея Ивановича Лопаткина онъ даже ночевалъ два раза.
Но пламенная натура наконецъ таки взяла свое. Въ рукахъ моихъ находится записка отъ вчерашняго числа, записка такого содержанія: "Мнѣ надо съ тобой повидаться, Ч--р--к--ж--въ. Я задумалъ новую картину -- Затмѣніе солнца и великое землетрясенге въ Лиссабонѣ. Требуется рѣшить -- не надо ли прибавить къ этому хорошаго пожара? Весь твой Илья."
IV.
Нѣчто неимовѣрно-идиллическое или осенніе дачники.
Я намѣренъ сегодня воспѣвать петербургскія дачи, и отчего бы не воспѣвать ихъ петербургскому туристу? Муза моя когда-то со славою воспѣвала этотъ предметъ, столь милый всѣмъ членамъ фельетоннаго парнасса въ лѣтнее время. Теперь лѣтнее время прошло, и я вѣрно не столкнусь на дачной дорогѣ ни съ однимъ лѣтописцемъ петербургской жизни и петербургскихъ увеселеній, ни съ престарѣлымъ Барнауловымъ, ни съ Моторыгинымъ, который говоритъ, что закатъ солнца, видимый съ Елагинскаго Мыса (le promontoire Elaguine, прибавляетъ онъ въ скобкахъ) есть нѣчто восхитительное, ни съ юнымъ Мухояровымъ, несравненнымъ но своей свѣтскости. Всѣ эти даровитые господа на дачахъ бываютъ только лѣтомъ, а теперь зима на дворѣ и дачи давно опустѣли. Каждый изъ нихъ съ ужасомъ поглядѣлъ бы на своего собесѣдника, еслибъ тотъ вздумалъ въ эту пору, въ угрюмый день сѣдого ноября, приглашать его съ собой на дачу. Изъ всѣхъ обитателей сѣверной Пальмиры одинъ только я способенъ сегодня ѣхать на дачу, ночевать на дачѣ, гулять на дачахъ и восхищаться петербургскими дачами. Зато я чудакъ, и Мухояровъ смѣло назвалъ бы меня господиномъ дурного тона, если бы не боялся, что я предамъ его за это всенародному посмѣянію. Но я не намѣренъ смѣяться надъ Мухояровымъ, не стану мѣшать ему глядѣть на закатъ солнца съ Елагинскаго Мыса, благоговѣть передъ Каменнымъ Островомъ и о жителяхъ Новой Деревни говорить съ величавой снисходительностью. Мухояровъ любитъ "виллу Боргезе" лѣтомъ, а я ее люблю зимой, Мухояровъ проводитъ лѣтній сезонъ въ Петербургѣ и блистаетъ у Излера, я же не блистаю нигдѣ и съ появленіемъ первой травинки бѣгу изъ Петербурга какъ изъ Вавилона. Но тѣмъ не менѣе я пристрастенъ къ петербургскимъ дачамъ и вижу въ нихъ бездну поэзіи. При мнѣ, недавно, одинъ изъ извѣстныхъ нашихъ литераторовъ развивалъ ту мысль, что только посреди прелестей Чорной Рѣчки и Аптекарскаго Острова онъ можетъ дышать радостно и каждымъ дыханіемъ своимъ благодарить судьбу за то, что живетъ на свѣтѣ. "Господа," говорилъ этотъ литераторъ всѣмъ намъ, петербургскимъ жителямъ, съ наступленіемъ первыхъ чиселъ мая укрывшимся за тысячу верстъ отъ столицы, "господа, вы вандалы, вы не цѣните благъ, какія даны вамъ на долю. Вы, люди имѣющіе возможность жить лѣтомъ на Чорной Рѣчкѣ, уѣзжаете въ провинцію, тогда какъ я, прикованный занятіями къ своему имѣнію, все лѣто рвусь къ Чорной Рѣчкѣ, мечтаю о Новой Деревнѣ, проливая слезы, воображаю передъ собой Каменно-островскій Проспектъ! Неужели вы не увлекаетесь этими милыми мѣсяцами, когда весь Петербургъ живетъ на воздухѣ, рѣзвится и наслаждается, когда цвѣты пестрѣютъ повсюду, милыя дамы въ прюнелевыхъ ботинкахъ порхаютъ по аллеямъ, многолюдныя семейства пьютъ чай на балконахъ, дилижансы трубятъ, пароходы пыхтятъ и зданіе Минеральныхъ Водъ потрясается отъ общихъ ликованій? Если вы не любите Петербурга въ это время, то вы изверги! Что проку, что мы сидимъ здѣсь всѣ четверо, посреди горъ и озеръ, въ красивомъ мѣстоположеніи, возлѣ лѣсу и пустого сада, похожаго на лѣсъ? Кто сыграетъ намъ польку, кто пропоетъ намъ хоромъ: "Изъ подъ камешка?" Какая прюнелевая ботинка мелькнетъ по дорожкѣ? Деревня дрянь и я отдаю всевозможныя красоты природы за раскрашенный кактусъ изъ холстины, одинъ изъ тѣхъ кактусовъ, какіе бывали у Излера во время "настоящихъ индейскихъ ночей"! Вы смѣетесь, но я, увидя подобный кактусъ, пролью слезу умиленія. Я былъ молодъ, сидя подъ этимъ кактусомъ, и много драмъ разыграно было подъ кактусомъ изъ крашеной холстины! На что мнѣ ваши жасминные кусты и бѣлыя розы? Они не дадутъ мнѣ юности, не перенесутъ меня на Минеральныя Воды, не замѣнятъ мнѣ холстиннаго кактуса! Нѣтъ, господа, продолжалъ добрый нашъ товарищъ, самъ увлекаясь своимъ краснорѣчіемъ: если вы не способны блаженствовать тамъ, гдѣ живете постоянно, то я за всѣхъ васъ стану блаженствовать. Послѣднее лѣто живу я въ деревнѣ, чортъ съ ней, съ деревней! деревня создана на то, чтобы жить въ ней зимою. Съ будущаго лѣта я всѣ лѣтніе мѣсяцы стану проводить въ Петербургѣ, шатаясь по дачамъ до упаду. Я буду ночевать на деревѣ, въ стогу сѣна, подъ кустомъ репейника, но надышусь дачнымъ воздухомъ и снова помолодѣю. Такъ, въ Петербургъ на дачи! Тамъ найду я все, что сердцу мило -- и палисаднички въ два шага длиною, и милыхъ женщинъ въ brodequins en peau bronzée, и цыганъ, и братьевъ Вейнертовъ, и дѣвицу, играющую на скрипкѣ въ Нѣмецкомъ Трактирѣ, и Минеральныя Воды, и садъ, котораго каждую травку покрою поцѣлуями. И снова будетъ выситься надо мною въ "настоящую индейскую ночь," кактусъ изъ крашеной холстины и разноцвѣтные фонари станутъ привѣтливо глядѣть на меня, а я съ наслажденіемъ стану вдыхать въ себя дачную пыль, которая для меня слаще амврозіи и дыма гаванской сигары!"
Всѣ смѣялись страшно, слушая эту импровизацію; но я смѣялся сквозь поэтическія слезы умилительныхъ воспоминаній. Такъ и я имѣлъ свой раскрашенный изъ холстины кактусъ въ жизни! И для меня когда-то дачная пыль пахла лучше ванили и я былъ въ Аркадіи, да еще сверхъ того и до настоящей поры иногда порываюсь въ Аркадію. Не знаю, какъ съ вами, любезный читатель, но со мной, несмотря на мои среднія лѣта, частенько происходятъ пламенные порывы къ прошлому, стремленія къ поэтическимъ моментамъ существованія, даже поползновенія къ отчаянной пасторальности. На сердце мое набѣгаютъ за-частую весеннія тревоги, о которыхъ даетъ намъ слабое понятіе актеръ Лемениль, въ неслыханно-чернокнижной пьескѣ Les mystères de Vété, пьескѣ, которую я тебѣ совѣтую посмотрѣть непремѣнно. Признаться ли вамъ, что я по-временамъ готовъ отдать свой зонтикъ за пастушескій посошокъ съ округленной ручкой и розовой ленточкой. На-дняхъ мнѣ захотѣлось видѣть Петергофъ, гдѣ я когда-то страдалъ, любилъ и похоронилъ кусочекъ своего сердца, мнѣ захотѣлось его видѣть -- и что же? я не поѣхалъ на званый обѣдъ, надулъ нѣсколькихъ пріятелей, не прочелъ корректуръ, мнѣ доставленныхъ,-- но поспѣшно сѣлъ на пароходъ, и уѣхалъ въ Петергофъ, не взирая на дождь, не взирая на сильное волненіе, не взирая на холодный вѣтеръ. Я ѣхалъ не къ людямъ -- у меня въ Петергофѣ теперь нѣтъ души знакомой -- ѣхалъ къ мѣстамъ, къ воспоминаніямъ юности, къ прошлому времени, къ могилѣ, въ которой покоится кусочекъ моего сердца! И день, проведенный мной такимъ пастушескимъ образомъ, была, весьма сладокъ. Все это я говорю къ тому, читатель, чтобы вы лучше знали Ивана Александрыча, вашего друга, и не считали его холоднымъ киникомъ, выглядывающимъ на міръ изъ подъ своей теплой фуражки, какъ нѣкое грозное привидѣніе. И я былъ въ Аркадіи, и у меня былъ свой крашеный кактусъ изъ холстины!
Не далѣе, какъ на прошлой недѣлѣ, этотъ крашеный кактусъ, съ особенною яркостію представившись моему духовному взору, вовлекъ меня въ замѣчательное пѣшеходное странствованіе и цѣлый рядъ неизбѣжныхъ съ нимъ, но весьма неожиданныхъ событій. Часа въ три по полудни, вспомню какого-го октября, я пріобрѣталъ на --ской оранжереѣ растенія въ женину гостиную. Оранжерея, о которой идетъ рѣчь, стоитъ за чертой Петербурга; пробираясь къ ней, я долженъ былъ проѣхать множество садовъ съ облетѣвшими листьями и дачныхъ домикомъ съ закрытыми ставнями. День былъ пасмурный, но не холодный. Чѣмъ далѣе углублялся я въ опустѣвшую дачную область, тѣмъ сильнѣе становился мой Sehnsucht и тѣмъ гуще толпился въ моемъ воображеніи рой воспоминаній. Когда коляска моя остановилась передъ оранжереею, я до того былъ преданъ плодотворнымъ думамъ, что садовнику, меня встрѣтившему, вмѣсто "покажите мнѣ растенія", сказалъ: "покажите мою молодость и счастливое дачное время!" Садовникъ разинулъ ротъ и произнесъ So! затѣмъ я протеръ глаза, углубился въ зданіе, и купилъ то, что было мнѣ нужно, то-есть цвѣты, растенія, а никакъ не молодость и не счастливое дачное время.
Пріобрѣтенныхъ цвѣтовъ и деревьевъ было такъ много, что пришлось нагрузить имя всю коляску, да еще въ добавокъ посадить туда мальчика, обязаннаго глядѣть за цѣлостью вещей. "Можно ли пройти пѣшкомъ до города", спросилъ я садовника, и не разслышалъ его отвѣта. Въ числѣ купленныхъ мною произведеній природы находился кактусъ, кактусъ, конечно, не холстинный, а настоящій, но великъ ли переходъ отъ настоящаго кактуса къ кактусу крашеному, къ кактусу, о которомъ говорилъ мой другъ литераторъ? идиллическое настроеніе моего духа разраслось, усилилось. Отъ настоящаго кактуса на меня пахнуло юностью и свѣжестью. Я забылъ про осеннее время, забылъ про обѣдъ, забылъ про желѣзную дорогу, забылъ про набѣгавшіе сумерки. Я махнулъ рукой къ сторонѣ своего возницы, и чрезъ минуту экипажъ мой летѣлъ по направленію къ городу, самъ же я углублялся пѣшкомъ въ какую то боковую аллею близъ Невки, переступая медленно и привѣтствуя взорами каждую пеструю дачку по сторонамъ дороги.
Читатель мой, имѣющій обыкновеніе покидать окрестности столицы въ исходѣ августа мѣсяца, и встрѣчающій первые морозы передъ теплымъ каминомъ своей петербургской квартиры, пойметъ однако же, что мое причудливое странствованіе, столь любезное дли сердца и разума, не могло назваться хорошимъ странствованіемъ съ точки зрѣнія комфорта. Грязи лежало довольно на шоссе и въ алеяхъ **го Острова; послѣдніе листы, срываясь съ деревьевъ, падали мнѣ на плеча; Невка глядѣла мутно и непривѣтливо; въ довершеніе неудобства, я задумался, сбился съ прямого пути, промочилъ ноги и не безъ ужаса увидалъ себя въ совершенной темнотѣ. Вечеръ наступилъ, и съ нимъ аппетитъ, и съ нимъ усталость. Объ извощикѣ и думать было нечего, пріютъ какой нибудь отыскать было еще труднѣе. Всюду видѣлись только длинныя аллеи, чорные безлиственные сады и повременамъ дачи съ закрытыми ставнями. Я побродилъ еще съ полчаса и почувствовалъ, что идиллія идетъ къ концу. Уже не о прелестяхъ лѣта, не о былыхъ нѣжныхъ исторіяхъ, не о холстинномъ кактусѣ я думалъ: въ головѣ моей мелькали мысли не вполнѣ пастушескія. "Очень прилично въ твои лѣта бродить около пустыхъ дачъ", говорилъ мнѣ внутренній голосъ. "Оставайся безъ обѣда", продолжалъ тотъ же голосъ: "шляйся по лужамъ, глупый идеалистъ, а къ утру жди себѣ достодолжнаго кашля съ насморкомъ!" И долго думалъ я такимъ образомъ, тихо пробираясь по мокрой дорогѣ, посреди сумрака, уже совершенно сгустившагося, когда вдругъ -- не былъ ли то обманъ глазъ?-- прямо передо мной мелькнулъ уединенный, веселый огонекъ въ окнахъ маленькаго дачнаго домика. На **скомъ Острову одна дача еще оставалась занятою -- занятою въ концѣ октября мѣсяца!
Еслибъ я и не былъ утомленъ, если бы я и не чувствовалъ холода, мокроты, голода -- и тогда бы я не оставилъ вышеозначеннаго огонька безъ особеннаго вниманія. Кто могъ жить на дачѣ въ подобную пору? Кто изъ петербургскихъ жителей наслаждается вилледжіатурой въ такое время? Я отворилъ калитку и вошолъ въ палисадникъ: палисадникъ былъ въ порядкѣ, песокъ захрустѣлъ подъ моими ногами; имъ недавно были усыпаны дорожки. Балконъ не представлялъ собой картины запустѣнія, сама дачка, сколько можно было различить, глядѣла просто, бѣдно, но не неряшливо.