-- Я служу, отвѣтилъ Пигусовъ, и никогда не служилъ я такъ горячо, какъ теперь, когда есть о комъ заботиться и для кого трудиться.
-- Не можешь же ты дослужиться до высокихъ чиновъ въ два мѣсяца, а зима скоро наступитъ. Нѣтъ, Сережа, явитесь-ка вы оба къ роднѣ съ повинной головою.
-- Иванъ Александрычъ, возразилъ мальчикъ, и на его лицѣ мелькнуло то бойко умное выраженіе, за которое, бывало, я прощалъ ему столько ребячествъ: Иванъ Александрычъ, это не легко сдѣлать. Когда Вѣра объявила согласіе выйти за меня замужъ, намъ обоимъ было объявлено, что мы можемъ вступить въ бракъ, но что на свадьбу и прожитокъ намъ не будетъ отпускаться ни копейки. Пока было свѣтло и тепло, мы блаженствовали, мы счастливы и теперь, хотя пора уже не лѣтняя. Изъ за чего мы оба пойдемъ унижаться и раскаяваться въ томъ, что мы оба готовы возобновлять завтра же? Старшему всегда легче дѣлать первый шагъ къ примиренію, и протянутую его руку всякій пожметъ съ радостнымъ чувствомъ. Да и что дурное видишь ты въ нашемъ положеніи? Тысячи людей нуждаются больше чѣмъ мы съ женой, не имѣя въ замѣну ни нашей молодости, ни силы нашей любви.
-- Такъ, такъ, но и ты и она -- вы избалованы довольствомъ. Зачѣмъ вы не повременили сколько нибудь? не переждали хоть зимы по крайней мѣрѣ?
-- И все это затѣмъ, чтобъ не мерзнуть на дачѣ? съ веселымъ смѣхомъ возразилъ Сережа. Иванъ Александрычъ, я знаю, что ты врагъ рутины, а потому и прошу тебя взглянуть на все дѣло съ твоей собственной точки зрѣнія. Конечно, въ глазахъ свѣта нѣтъ большаго несчастія, какъ быть бѣднымъ и жить на дачѣ, когда весь людъ живетъ въ городѣ, но справедливо ли такое воззрѣніе на вещи? Не былъ ли бы я эту зиму несчастнѣе въ тысячу разъ, видаясь съ Вѣрой по часу въ день, не видя никакого исхода своей привязанности, боясь за будущее, потому что я ревнивъ, что моя милая дѣвушка никогда не имѣла недостатка во вздыхателяхъ? И наконецъ эта дача, эта нужда и необходимость съ нею бороться, однимъ словомъ, вся обстановка нашей супружеской жизни развѣ не имѣетъ въ себѣ чего-то высокаго, сближающаго насъ обоихъ? Любя другъ друга, мы идемъ навстрѣчу жизни какъ честные и добрые товарищи, опираясь другъ на друга и помогая другъ другу. Ты самъ говорилъ, что когда-то весело переносилъ бѣдность, не имѣя отъ нея въ защиту ничего, кромѣ строя преданныхъ товарищей, и ты пробился впередъ, и самъ со слезами умиленія вспоминаешь о прежней золотой бѣдности! Во сколько же разъ отраднѣе переживать эти самые годы испытанія вдвоемъ съ любимой, преданной, смѣлой подругой, и трудиться для нея, и благословлять свою любовь, и знать, что передъ нами впереди еще столько жизни и столько счастія? Нѣтъ, Иванъ Александрычъ. я твердо вѣрю, что и черезъ много лѣтъ, въ довольствѣ и роскоши, оба мы съ Вѣрою будемъ воспоминаніемъ уноситься къ періоду нашей первой любви и нашихъ первыхъ испытаній!...
Сережа замолчалъ, и лицо его сіяло истиннымъ счастіемъ. Въ это время раздался стукъ въ дверей, и толстая дѣвушка въ теплой душегрѣйкѣ, единственная прислужница молодыхъ супруговъ, пошла къ намъ съ извѣстіемъ о томъ, что кушанье подано.
Когда мы вошли въ комнату хозяйки, меня особенно поразила быстрая перемѣна температуры, случившаяся въ мое короткое отсутствіе. Прежній холодъ исчезъ, даже такъ исчезъ, что шубы оказались дѣломъ совершенно лишнимъ. Примѣтивъ изумленіе гостя, юная хозяйка лукаво закусила губки и тотчасъ познакомила меня съ нѣкоторыми хозяйственными тонкостями, о которыхъ я теперь же сообщаю, желая угодить бѣднымъ или проматывающимся людямъ, обязаннымъ пробиваться ма холодныхъ квартирахъ. Источниковъ тепла оказывалось въ комнатѣ два: 1) какая-то переносная желѣзная печка, съ какой можетъ справиться даже ребенокъ и 2) большая солнечная лампа Гаевскаго, которая не только свѣтила прекрасно, но и значительно нагрѣвала вокругъ себя воздухъ. Тутъ только понялъ я всю прелесть солнечныхъ лампъ, и, конечно, распространился бы о нихъ болѣе, но мѣста у меня мало, а къ тому же я боюсь нареканія: читатель, пожалуй, уже подумалъ, что я взялъ взятку изъ ламповаго магазина, а оттого и говорю въ фельетонѣ о лампахъ Гаевскаго.
Обѣдъ быль плохъ -- надо признаться, но надо признаться и въ томъ, что давно не приходилось мнѣ имѣть такого отличнаго, милаго, рѣдкаго обѣда. Прочитавъ гакое вопіющее противорѣчіе, иной гастрономъ наморщитъ бровь и кинегь газету съ негодованіемъ; но мнѣ очень мало дѣла до его нахмуренной брони и негодованія. я пишу не для гастрономовъ желудка, а для гастрономовъ по части ума и сердца. Впрочемъ даже и для нихъ я сегодня писать не намѣренъ -- времени слишкомъ мало. Другія заботы меня призываютъ; очередь стоитъ за другими наблюденіями. Но мы не оставимъ совершенно Сережу Пигусова и милую спутницу его жизни. Къ нимъ намъ еще придется вернуться, и идилія наша, прерванная такъ нечаянно, еще получитъ свое дальнѣйшее развитіе.