Каковъ Мухояровъ и какова рекомендація?
IX.
Описаніе необыкновеннаго обѣда, по близости Смоленскаго Кладбища, а также моего романическаго странствованія по Петербургу съ почтеннымъ господиномъ Халдѣевымъ, въ шутку называемымъ "злостнымъ банкротомъ".
Знаменитый, добродушный, безкорыстный и прелюбезный нашъ другъ, докторъ Ѳома Ивановичъ Шенфельтъ, высоко поднявъ надъ своей головою кружку съ пивомъ (пиво онъ любитъ, потому что оно напоминаетъ ему Германію, а Шенфельтъ когда-то могъ выпивать по сорока пяти кружекъ пива въ одинъ вечеръ) и посылая воздушный поцалуй нашему другому другу, Брандахлыстову, на-дняхъ изложилъ передъ нами слѣдующую гигіеническую теорію, не лишонную возвышенной оригинальности: -- "Друзья мои,-- произнесъ этотъ великій медикъ, достойный чести лечить самого Пантагрюэля,-- друзья мои, вѣрьте моей опытности: жизнь сидячая, однообразная, безцвѣтная, сытая и вѣчно спокойная никогда не приводитъ человѣка къ хорошему состоянію здоровья. Напрасно иные изъ васъ предаются стариковской мнительности, избѣгаютъ холода и излишняго движенія, сидятъ на жидкомъ супѣ, боятся ужинать и робко убѣгаютъ съ веселаго пира, опасаясь гибельныхъ слѣдствій невоздержности на слѣдующее утро."
Единодушныя рукоплесканія были отвѣтомъ на рѣчь вдохновеннаго эскулапа,-- а вслѣдъ за ними на меня нашло своего рода вдохновеніе и я сталъ держать рѣчь, возбудившую не меньшее одобреніе.-- "Господа," сказалъ я, прежде всего выпивши за здоровье Ѳомы Ивановича, "гигіеническая теорія нашего добраго друга должна быть принимаема не въ одномъ физическомъ, но и въ моральномъ смыслѣ. Вся моя жизнь и вся моя философія служатъ ей лучшимъ подтвержденіемъ. Бойтесь рутины нравственной, точно такъ же, какъ докторъ совѣтуетъ вамъ бояться рутины гигіенической. Не давайте себѣ окисляться посреди однообразія, не связывайтесь съ однимъ и тѣмъ же кругомъ смертныхъ, не оковывайте себя цѣпями положительности и такъ называемаго хорошаго тона, живите какъ можно разнообразнѣе. Чтобы видѣть многое на свѣтѣ, надо жить исключительною жизнью, чтобъ изучить людей, надо любить людей всѣхъ безъ исключенія, чтобы наблюдать съ пользою, надо наблюдать жизнь во всѣхъ ея проявленіяхъ. Горе тому изъ васъ, который, увидя на Невскомъ человѣка, одѣтаго не по модѣ, человѣка въ теплой фуражкѣ, пройдетъ мимо его съ невниманіемъ, потому что часто подъ зеленымъ картузомъ сидитъ голова достойная изученія! Бѣда тому, кто боится сальной свѣчки на балѣ, кислаго вина за обѣдомъ, кто убѣгаетъ незнакомаго общества, не ходитъ по малонаселеннымъ улицамъ, такъ же увядаетъ духомъ, какъ mimosa pudica, въ присутствіи фіолетоваго носа, сантиментальной дѣвы, товарища безъ протекціи, гостиной безъ штофныхъ занавѣсокъ! Горе, горе невмѣру щепетильному человѣку, горе смертному, задравшему свой носъ передъ другими смертными, считающему себя средоточіемъ вселенной, звѣздой свѣтскости, чудомъ разумной положительности! Коли такой человѣкъ хотя разъ въ мѣсяцъ не будетъ вырываться изъ своего тѣснаго кружка или круга, если онъ не станетъ жить жизнью, о которой говорилъ нашъ докторъ, если онъ не будетъ по временамъ сообщать своей крови быстрое обращеніе, онъ окислится навѣки и сдѣлается не человѣкомъ, а презрѣнной куклою въ узкихъ панталонахъ и сюртукѣ восхитительнаго покроя!"
Побесѣдовавши, такимъ образомъ, мы разстались. Я выспался сномъ невинности и на слѣдующее угро проснулся съ необыкновенно свѣжею головою, что всегда бываетъ со мной, когда я провожу часть ночи въ болтовнѣ съ друзьями моего сердца. Рѣзвость моего духа на этотъ разъ была такъ сильна, что я, умываясь, выдѣлывалъ антраша и балансировалъ, поднявъ голову кверху, а вода, которою въ это время былъ наполненъ мой ротъ, производила бурчаніе и клокотаніе совершенно сходное съ заключительными звуками итальянскихъ арій Фигаро, въ Barbieren. Прости меня, читатель, за такія прозаическія подробности, но я съ тобой не церемонюсь и разсказываю ихъ затѣмъ, чтобъ ты понялъ лучше, въ какомъ настроеніи духа находился твой пріятель Иванъ Александрычъ. Намыливая себѣ лицо за бритвеннымъ зеркаломъ, я пѣлъ изъ "Пуританъ" дуэтъ двухъ басовъ и хотя музыка этого дуэта могла назваться мрачною, но я придалъ ей колоритъ веселый и пасторальный. Когда хозяинъ веселъ, весь домъ веселится, оттого Халдѣевъ, явившійся ко мнѣ спозаранку, увидѣлъ картину общаго довольства и общей радости. Даже швейцаръ, снимая съ него шубу, отпустилъ какую-то шуточку. "Что ты распѣваешь такъ рано!" спросилъ меня Халдѣевъ, входя въ столовую и принимая изъ маленькихъ ручекъ Тани чашку чаю.
-- Сегодня день, опредѣленный мною на путешествіе по Петербургу, отвѣтилъ я, подвигая ромъ къ сторонѣ гостя. Петербургскій туристъ идетъ въ экспедицію,-- видишь въ углу мой дорожный посохъ? Каково погода?
-- Тепло,-- ясно,-- снѣгъ попридавило морозцемъ.
-- Право, значитъ можно идти въ длинномъ пальто. Таня, занимай Халдѣева, запри его въ кабинетъ, дай ему читать "Изслѣдованіе о гвоздеобразной надписи на камнѣ, найденномъ близь города Даміетты". Дивное твореніе, особенно третій томъ! Придутъ Великановъ, Пайковъ; Антропофаговъ учоный хотѣлъ обѣдать у насъ,-- только я, по обязанности туриста, едва ли явлюсь обѣдать!
-- У меня есть къ тебѣ просьба,-- сказалъ Халдѣевъ не безъ робости.