-- Точно такъ-съ, отвѣчалъ старичокъ почтеннаго вида, это похороны Ильи Тимофѣича Овсянникова... вы, вѣроятно, пошли не по той улицѣ?...
-- Точно такъ, сказалъ я, потупивъ голову, мы съ моимъ другомъ опоздали... по дѣламъ, знаете...
-- Что ты дѣлаешь? съ ужасомъ шепнулъ мнѣ Халдѣевъ, неужели намъ плестись до кладбища? И какой Илья Овсянниковъ, и никогда ты не получалъ приглашенія!...
-- Молчи! сказалъ я строго и, обратясь къ старичку, спросилъ съ участіемъ: -- ну, какъ наши оставшіеся? какъ переносятъ они тяжолую потерю?
-- Чтожь, батюшка, кротко отвѣтилъ мой собесѣдникъ, вѣдь сами знаете, какова родня осталась. Покойникъ племянниковъ и въ домъ къ себѣ не пускалъ, за то по полмильону на каждаго оставилъ. А нечего сказать, народъ хоть молодой, а хорошій. Все раздѣлили безъ ссоры, похороны справляютъ честно, Матренѣ Ниловнѣ выдѣлили то, что она сама захотѣла. Да вотъ и васъ проведу къ Матренѣ Ниловнѣ.
-- Не нужно, не нужно,-- сказалъ я,-- теперь не такое время!
Затѣмъ я, къ неслыханному ужасу страдальца Халдѣева, перезнакомился со всѣми господами, около насъ подвигавшимися, и не изъявилъ никакого желанія обратиться вспять, несмотря на всѣ знаки моего попутчика.
Мрачный видъ голоднаго моего друга сильно подѣйствовалъ на всю компанію, его приняли за человѣка особенно преданнаго памяти скупого богача Овсянникова. Я быль очень радъ этому обстоятельству, наблюдалъ вдоволь, разговаривалъ съ новыми пріятелями нею дорогу и незамѣтно очутился у воротъ Смоленскаго Кладбища, на которомъ лежитъ столько дорогихъ мнѣ людей, столько родныхъ, столько друзей моего сердца, столько товарищей моей молодости...
-- Иванъ Александровичъ, сказалъ мнѣ тутъ Халдѣевъ, я тебя покидаю. Я сейчасъ упаду отъ изнеможенія. Въ моемъ животѣ совершается нѣчто ужасное, у меня ноги едва идутъ отъ голода. Прощай, буду я помнить путешествіе съ петербургскимъ туристомъ!
-- Постой, мой любезный спутникъ, возразилъ я на это, имѣя въ головѣ свои планы. Постой, постой, неукротимый Халдѣевъ. Неужели ты способенъ отойдти отъ воротъ кладбища, не поклонившись памяти друзей и родныхъ нашихъ? Ты теперь въ хорошемъ настроеніи духа, ты отрѣшенъ отъ всего матеріальнаго, и я тебя не отпускаю. Въ жизни нашей всегда слеза идетъ за шуткой, истинное чувство за беззаботною шалостью, минута умиленія за минутой веселости. Объ этомъ должны знать читатели моихъ "Замѣтокъ"; безъ того "Замѣтки" эти покажутся имъ трудомъ нечувствительнаго смертнаго.