Отдавши должную память могиламъ лицъ, выше всего нами почитаемыхъ, мы очутились въ другой сторонѣ Смоленскаго Поля, на томъ мѣстѣ, гдѣ рядомъ, одинъ возлѣ другого, лежало нѣсколько лучшихъ друзей нашей молодости. На этомъ штандпунктѣ, вспоминая о добрыхъ друзьяхъ нашихъ, я почувствовалъ, что могу дать опять волю своему краснорѣчію, говоря о лицахъ, весело прожившихъ свою жизнь и переселившихся въ жизнь лучшую безъ грѣховъ на совѣсти, съ свѣтлой улыбкой на молодыхъ устахъ.-- Халдѣевъ, добрый мой Халдѣевъ, сказалъ я, остановившись между могилами, мы съ тобой молчаливо стояли надъ прахомъ нашихъ родныхъ и женщинъ, нами любимыхъ, но для чего же молчать здѣсь, возлѣ добрыхъ товарищей, такъ любившихъ и смѣхъ, и шалости и беззаботную бѣдность молодыхъ дней? Гляди сюда, я укажу тебѣ всѣхъ по порядку, я здѣсь частый гость. Вотъ гдѣ лежитъ вашъ знаменитый художникъ и дрянной стихотворецъ, вѣрнѣйшій другъ и быстрый наблюдатель, чтитель славы, умершій на порогѣ храма славы, родоначальникъ "Замѣтокъ Петербургскаго Туриста", человѣкъ памятный всѣмъ намъ. Черезъ сто лѣтъ надъ его прахомъ потомство выстроитъ мавзолей, съ громкой надписью; но это земляное возвышеніе и дубовый крестъ для меня милѣе всѣхъ мавзолеевъ! Вотъ неподалеку отъ него прахъ юноши, котораго мы, въ нашихъ собраніяхъ, звали вѣтреннымъ дитятей, онъ, я думаю, умеръ смѣясь, и былъ правъ, потому что жизнь его была чиста и смерть для него не могла съ собой нести страха. Халдѣевъ, мой другъ, тяжко подумать о томъ, сколько разъ мы провожали на вѣчный покой друзей души нашей, сколько разъ намъ приходилось съ рыданіемъ смыкать наши ряды надъ чьей-нибудь свѣжей могилой! Ступай теперь вправо, по этой узкой дорожкѣ. Передъ тобой памятникъ и букеты живыхъ цвѣтовъ около памятника. Это могила нашего добраго друга, прозваннаго профессоромъ чернокнижія, за всѣ добродѣтели, столько лѣтъ дѣлавшія его первымъ изъ первыхъ въ рядахъ нашего общества."
На этомъ мѣстѣ Халдѣевъ, несмотря на голодъ, а можетъ быть и ослабѣвъ отъ голода, заплакалъ горько.-- "Такъ вотъ его могила! такъ вотъ гдѣ покоится вѣчнымъ сномъ мой милый товарищъ? сказалъ мой спутникъ. Помнишь ли, Иванъ Александровичъ, какъ вся наша компаніи, всѣ особы широкоплечія и пожилыя, какъ вся наша компанія плакала, рыдала, производила даже смятеніе въ публикѣ во время сю похоронъ? Милый, добрый, изобрѣтательный на шалости пріятель, какъ я любилъ тебя, какъ я бывалъ веселъ, бесѣдуя съ тобою, какъ ты покидалъ меня, какъ скоро я проматывался до чиста, какъ мило говаривалъ ты всенародно: "Съ чего думаютъ, что и стану ходить къ этому голяку Халдѣеву, онъ промотался въ прахъ и негоденъ уже ни къ какому употребленію!" (Ай, Боже! Боже! какъ я голоденъ!) Милый, вѣрный другъ, какъ бы мы теперь повеселились съ тобою! (Первое дѣло -- пошли бы обѣдать, я просто умираю!) Пускай могила твоя никогда не остается безъ цвѣтовъ и друзья твои..."
На этомъ мѣстѣ Халдѣспъ отеръ потоки слезъ и вдругъ произнесъ, взглянувъ на меня отчаянными глазами: "Иванъ Александрычъ, все со мной кончено, и чувствую, что еще черезъ часъ меня не будетъ на свѣтѣ. И голоденъ, у меня будто двадцать ножей въ желудкѣ."
Мнѣ самому стало жаль бѣднаго попутчика: онъ весь поблѣднѣлъ и его даже стало корчить. Что мнѣ было дѣлать, чѣмъ могъ и утолить мученія несчастнаго Халдѣеаа, здѣсь, между могилами, въ сторонѣ отъ города? Пока я волновался въ разныхъ мысляхъ и даже шарилъ въ карманѣ, отыскивая тамъ мятную лепешку, еще вчера положенную, къ намъ скорыми шагами подошолъ толстый молодой человѣкъ пріятной наружности и сказалъ, кланяясь намъ почтительно:
-- Господа, поввольте убѣдительнѣйше просить васъ не отказать мнѣ въ одной милости: помянуть покойнаго Илью Тимофѣечича. Закуска готова во второмъ домѣ направо отъ воротъ кладбища. Мы помянемъ покойника шампанскимъ, котораго, смѣю сказать, едва ли кто нибудь изъ знакомыхъ старика нашего пилъ въ его домѣ.
Описать восторгъ Халдѣева можетъ развѣ перо Камоэнса. Черезъ три минуты мы уже сидѣли за роскошнымъ столомъ, посреди совершенно незнакомаго намъ общества.
X.
Продолженіе фельетона о необыкновенномъ обѣдѣ близь Смоленскаго кладбища, причемъ читательницѣ рекомендуется новый сотрудникъ по части "Замѣтокъ Петербургскаго Туриста", а также изъясняется, отчего Халдѣевъ получилъ новое прозваніе башибузука.
Ну-съ, моя прелестная читательница -- я начинаю продолжать мой разсказъ, такъ неожиданно прервавшійся посреди похороннаго обѣда въ память усопшаго богача Овсянникова. Признайся откровенно въ твоихъ чувствахъ и отвѣчай мнѣ, не думая хитрить передъ Иваномъ Александровичемъ. Безъ сомнѣнія мой поступокъ и мое положеніе за чужимъ обѣдомъ, посреди вовсе незнакомой компаніи, кажутся тебѣ странными и дурными по тону. Я хорошо знаю моихъ читательницъ, да и вообще всѣхъ женщинъ сѣверной Пальмиры. Онѣ думаютъ, что я благоговѣю передъ ними и способенъ только подшучивать надъ своими согражданами мужскаго пола. Ничуть небывало -- женская натура не возбуждаетъ во мнѣ никакого подобострастнаго изумленія. Между изящнѣйшими женщинами знаю я не одну, qui rendra des points {За поясъ заткнетъ.} и Моторыгину, и хлыщу Мухоярову и даже самому Холмогорову, чтителю великосвѣтскости, жрецу хорошаго тона! Когда-нибудь я поговорю обо всемъ этомъ и разскажу тебѣ самой, дорогая читательница, на сколько ты сама пропитана духомъ тщеславія, мотовства, высокомѣрія и нетерпимости. Дойдетъ и до тебя очередь, это я тебѣ предсказываю откровенно, ты меня не подкупишь своими голубыми глазками, и ласковой улыбкой, и валансьенскими кружевами на воротничкѣ! я тебя вижу насквозь, знаю, что ты любишь считать меня и Халдѣева чудаками, моветонами, даже шутами, и, конечно, за то отплачу тебѣ но заслугамъ. Не даромъ я просиживаю ночи надъ моими "Замогильными Записками ", имѣющими выйдти въ свѣтъ черезъ пятьдесятъ одинъ годъ послѣ моей смерти! Но однако довольно о читательницѣ и о моихъ "Замогильныхъ Запискахъ"; другія идеи насъ ожидаютъ, другія картины требуютъ моего художественнаго пера. Уже Халдѣевъ съѣлъ три тарелки супа и познакомился со своими сосѣдями, уже бесѣда начинаетъ принимать шумный характеръ, уже пито было не разъ за упокой Ильи Овсянникова, уже мирно пользуются жизнью живущіе люди, забывая о предметѣ ихъ собранія и тишинѣ, подобающей сему предмету. Чтожь дѣлать! Развѣ великій поэтъ не сказалъ раньше насъ: "спящій въ гробѣ, мирно спи, жизнью пользуйся живущій!" Наслѣдники богача Овсянникова, да и всѣ гости, по видимому, вполнѣ пропитались сказанной аксіомой, а поэтому и сцены, насъ окружавшія, не лишены были оживленія. Прямо противъ меня какой-то сѣдовласый старецъ, лѣтъ осьмидесяти, уписывалъ за троихъ, какъ будто на свадебномъ обѣдѣ, два другіе гостя толковали о политикѣ Европы, часто упоминая имя Пальметрона и ругая этого Пальместрона по заслугамъ; далѣе, на концѣ стола шла бесѣда страннаго содержанія. Тамъ, изъ-за шума и звона ножей съ тарелками, рѣзко возвышался чей-то голосъ, не то протяжный фальцетъ, не то жидкій сопрано, голосъ, какъ будто мнѣ знакомый. Напрасно напрягалъ я мое зрѣніе, чтобы различить говорящаго гостя, онъ былъ отъ меня скрытъ цѣлымъ кружкомъ, по видимому, восхищонныхъ слушателей. Пока я колебался въ моихъ мысляхъ и собиралъ свои воспоминанія,-- голосъ этотъ вдругъ возвысился и произнесъ въ высшей степени странную фразу:-- "Господа, мнѣ истинно пріятно ваше сочувствіе къ "Замѣткамъ Петербургскаго Туриста". Для васъ не существуетъ никакихъ псевдонимовъ, и я не хочу скрываться долѣе: -- это я пишу подъ именемъ Ивана Ч--р--к--ж--н--ва, моего добраго друга, съ которымъ мы, три года тому назадъ, убивали тигровъ на мысѣ Доброй Надежды.
-- Что? что? что? вдругъ крикнулъ Халдѣевъ, бросая вилку и грозно поднимаясь съ своего мѣста. Но я придержалъ моего шумливаго пріятеля и тихо указалъ ему на огромное блюдо ветчины съ горохомъ, ему поданное. Халдѣевъ, наложилъ себѣ полную тарелку и потомъ сказалъ мнѣ: -- "Пусти меня, я ударю бутылкой этого отвратительнаго самозванца."