Его слова причинили мне такие муки, что я беспомощно проплакала остаток ночи, а его страдания, казалось, не уступали моим С этой ночи я поняла, что люблю этого человека страстью, которой сама прежде не подозревала, но по мере того, как росли наша любовь и взаимные желания, росло также и его нервное расстройство Проснувшись раз ночью, я снова встретила этот страшный, тоскливый взгляд. Я поняла, что его издерганность может довести нас обоих до сумасшествия.
На следующий день я пошла по берегу, уходя все дальше и дальше с единственным желанием никогда не возвращаться ни в печальную виллу "Черное и Белое", ни к любви, похожей на смерть, которая меня там ждала. Я зашла так далеко, что не заметила наступления сумерек, и только застигнутая полной темнотой, сообразила, что надо вернуться. Стремительно надвигался прилив, и волны уже лизали мои ноги Несмотря на холод, мне захотелось пойти навстречу морю и идти без конца, чтобы навсегда покончить с невыносимым горем, от которого я не находила облегчения ни в искусстве, ни в новом материнстве, ни в любви. Каждый раз, когда я пыталась уйти от грызущей меня тоски, я встречала разрушение, агонию и смерть.
На полдороге к вилле меня встретил Андрэ Он очень волновался, так как нашел мою шляпу, потерянную по рассеянности на берегу, и решил, что я нашла конец своим страданиям в волнах Когда, пройдя несколько миль, он встретил меня живую, он заплакал, как ребенок. Мы вернулись в виллу и старались утешить друг друга, но поняли, что должны расстаться, если не хотим кончить безумием, так как наша любовь с ее психозом доведет нас до смерти или до дома умалишенных.
Еще одно событие усилило мою тоску Я распорядилась, чтобы мне прислали из "Бельвю" сундук с теплыми вещами Сундук действительно прибыл, но отправители ошиблись и прислали мне одежду Дердре и Патрика. Когда я ее увидела перед собой - платьица, которые они надевали, пальто, туфли и шапочки - я снова услышала тот крик, который раздался, когда я увидела детей мертвыми - странный, длительный, воющий крик, непохожий на мой голос, крик смертельно раненого животного, крик, вырывавшийся из моей человеческой груди.
Андрэ нашел меня в обмороке, лежащую над открытым сундуком и крепко сжимающую в руках крошечные одежды. Он отнес меня в соседнюю комнату и убрал сундук, которого я больше уже не видела.
29
Когда Англия вступила в войну, Лоэнгрин превратил свой девонширский замок в госпиталь и, чтобы уберечь детей моей школы, которые принадлежали к различным национальностям, отправил их, как я уже отметила, в Америку Августин и Елизавета, переехавшие в Нью-Йорк вместе со школой, постоянно присылали мне телеграммы и звали к себе, на что я в конце концов и решилась.
Андрэ отвез меня в Ливерпуль и посадил на большой океанский пароход, отправлявшийся в Нью-Йорк. Я так грустила и была так утомлена, что всю дорогу выходила из каюты на палубу только по ночам, когда все пассажиры спали Августин и Елизавета, встретившие меня в Нью-Йорке, были поражены происшедшей во мне переменой и моим нездоровым видом. Я застала свою школу счастливым сборищем военных беженцев. Наняв огромное ателье на Четвертой авеню, я задрапировала его своими голубыми занавесами и снова принялась за работу.
Приехав из героической и истекавшей кровью Франции, я была возмущена внешним безразличием Америки к войне, и однажды ночью, под самый конец спектакля в опере "Метрополитен", завернулась в красную шаль и стала импровизировать "Марсельезу" На следующий день газеты с восторгом отзывались о моем выступлении Одна из них писала: "Мисс Айседора Дункан заслужила бурные овации, исполнив с необыкновенным порывом "Марсельезу" в конце программы Публика встала с мест и несколько минут подряд приветствовала ее криками ура... Она подражала классическим фигурам на Триумфальной арке в Париже. Ее плечи были обнажены так же, как и один бок до пояса, и перед зрителями воочию предстала дивная статуя знаменитой арки Публика разразилась аплодисментами и криками "браво" в честь благородного искусства"
Мое ателье вскоре стало местом встречи поэтов и художников. С этой минуты ко мне вернулась моя бодрость, и, узнав, что театр Сентюри сдается внаймы, я его оставила за собой на сезон и приступила к созданию своего "Дионисиона". Но здание театра раздражало меня своим снобизмом. Чтобы придать ему вид греческого театра, я убрала кресла из партера и разостлала голубой ковер, по которому мог проходить хор Безобразные ложи были закрыты широкими голубыми занавесами, и я во главе труппы из тридцати пяти актеров, восьмидесяти музыкантов и сотни хористов поставила трагедию "Эдип" с братом Августином в главной роли, причем сама со школой изображала хор.