-- Я позволю себѣ замѣтить вамъ, Ева, что вы очень заблуждаетесь. Я не привыкъ дѣлать распоряженія и приказывать въ шутку или для препровожденія времени. Человѣкъ этотъ поступилъ дурно и безсовѣстно, и я даю вамъ слово, что найду средства и пути примѣрно наказать его, не смотря на ваше обѣщаніе.
Онъ произнесъ эту угрозу такъ грубо, что Ева вздрогнула и отшатнулась отъ него на нѣсколько шаговъ, однако продолжала безстрашно:
-- Дурно и безсовѣстно, по вашему, поспѣшить къ постели умирающей жены? Въ такомъ случаѣ я вамъ скажу, что ваши воззрѣнія, весь вашъ образъ дѣйствіи не только ничѣмъ не оправдываются, такъ какъ вы не хозяинъ этихъ бѣдныхъ людей...
-- Но я вскорѣ буду имъ...
Она такъ презрительно посмотрѣла на него, что онъ испуганно отступилъ передъ ея взглядомъ.
-- Однако, вы еще не хозяинъ и, кто знаетъ... Но не объ этомъ, хотѣла я говорить съ вами. Я должна вамъ сказать -- и тутъ все ея отвращеніе, все ея инстинктивное презрѣніе къ этому человѣку, которое она такъ долго робко скрывала даже отъ самой себя, вдругъ выразились въ ея словахъ и взглядахъ -- я должна вамъ сказать, что вашъ образъ дѣйствій и тонъ, которымъ вы его оправдываете, такъ оскорбительно грубы и жестоки, что наполняютъ меня величайшимъ отвращеніемъ. Не прерывайте меня; я не могу взять ничего назадъ изъ того, что сказала. Это мое глубочайшее убѣжденіе и, чѣмъ дальше думаю я о томъ, что вы сдѣлали, и какъ вы это сдѣлали, тѣмъ болѣе содрогаюсь я при мысли, что ваша жестокость, ваша непреклонная безсердечность навѣрно не впервые сегодня потребовала себѣ жертвы. Неужели вы такъ бѣдны, такъ нищенски бѣдны чувствомъ, что даже не понимаете законовъ любви и гуманности? Развѣ сердце ваше не дрогнуло, когда бѣдный, подавленный горемъ рабочій съ мольбою стоялъ передъ вами, прося о томъ, что принадлежитъ ему по праву? Развѣ онъ не такой же человѣкъ, какъ мы? развѣ сердце его бьется менѣе горячо, чувства не такъ же нѣжны, оттого только, что бѣдность принуждаетъ его къ грубому труду? Неужели вы ни одну минуту не подумали о томъ, что каждый мигъ, проведенный вдали отъ дорогой умирающей, причинялъ ему адскія страданія? Не представлялось-ли вамъ развѣ, что бѣдная женщина постоянно глядитъ потухающими взорами на дверь, гдѣ все не появляется для послѣдняго прощанія онъ, котораго она такъ жадно ждетъ? Не убилъ-ли ее преждевременно страхъ, и не стоитъ-ли теперь мужъ на колѣняхъ у изголовья покойной, тщетно прося ее о послѣднемъ взглядѣ или словѣ любви? Поздно, поздно! Если вамъ незнакомы любовь и состраданіе, если люди для васъ только средство для достиженія вашихъ эгоистическихъ цѣлей, неужели въ васъ нѣтъ даже совѣсти, которая хоть теперь твердила бы вамъ: вотъ, что ты сдѣлалъ!
Ева говорила горячо и восторженно. Всѣ постоянно подавляемыя ею чувства лились теперь изъ ея устъ, точно потокъ, долго сдерживаемый и наконецъ прорвавшійся. Щеки пылали, глаза сверкали огнемъ справедливаго негодованія, грудь будто колыхалась.
Никогда еще не видалъ ее столь увлекательно-красивою Лезеръ. Неужели это та мраморная статуя, тотъ кусокъ льду, о которомъ онъ говорилъ Венскому.
Лезеръ едва слышалъ, что говорила Ева; онъ только слѣдилъ за тѣмъ, какъ разцвѣтала и согрѣвалась ея красота, и словно молнія сверкнули передъ нимъ слова Венскаго: "выйди-же изъ твоей пассивности; разыграй роль страстнаго любовника, который не можетъ дождаться минуты, когда назоветъ милую своею".
Не успѣла замолкнуть Ева, какъ она увидала въ глазахъ Лезера взглядъ, болѣе испугавшій ее, чѣмъ его грубая угроза, и невольно отступила она за столъ, на который до этого слегка опиралась.