Тутъ я лишился чувствъ.
Когда я пришелъ въ себя на постели Мазо, я зналъ такъ ясно, точно мнѣ возвѣстили это всѣ трубы страшнаго суда, что Лорензенъ мерзавецъ, отъявденнѣйшій негодяй, что онъ раззорилъ меня, сдѣлалъ нищимъ, обманулъ дочь! Теперь мнѣ оставалось одно -- месть.
Я вскочилъ, выбѣжалъ изъ дому и прыгнулъ на коня, прежде чѣмъ успѣлъ опомниться Мазо. Бѣшенымъ галопомъ погонялъ я свою лошадь. Горы, деревья, дома, мѣстечки мелькали мимо меня подобно тѣнямъ. Менѣе чѣмъ въ два часа совершилъ я путь.
Прежде всего бросился я въ свой кабинетъ, къ конторкѣ,-- ужасное предчувствіе подтвердилось; ящикъ съ банковыми росписками и всѣ наличныя деньги, хранившіяся въ столѣ, исчезли.
Снова овладѣло мною страшное головокруженіе, но я не смѣлъ поддаться ему. Времени терять было нечего; надо было застигнуть преступника, какъ бы онъ ни опередилъ меня.
Я велѣлъ позвать Монику.
Со слезами на глазахъ вошла она ко мнѣ, держа въ рукахъ распечатанное письмо. До того была она погружена въ печаль, что не замѣтила моего волненія и разстройства.
-- Отъ Лорензена, отецъ, сказала она задыхающимся отъ слезъ голосомъ. Родители отозвали его; онъ прощается съ нами на неопредѣленное время... Въ сентябрѣ...
Вѣроятно, я разразился страшнымъ хохотомъ при этихъ словахъ Моники, потому что она упала на стулъ, точно сраженная выстрѣломъ, и спросила съ болѣзненно сверкавшими глазами:
-- Отчего смѣешься ты, отецъ? Онъ пріѣдетъ въ сентябрѣ для свадьбы... быть можетъ, ты узналъ что нибудь другое?