-- Возьмите ее и снесите наверхъ, сказалъ я.
Я самъ испугался звука своего голоса. За шествіемъ, двинувшимся къ дому, я не пошелъ. Что мнѣ тамъ дѣлать? Вѣдь это страшное событіе не можетъ быть правдой. Мнѣ все это приснилось? И снова дурнота грозила повергнуть меня на землю, но меня ободряла влажная бумага, которую я держалъ въ рукѣ. На ней было написано немного словъ. Я присоединяю эту записку къ своему завѣщанію".
Гельбахъ взялъ въ руки одно изъ лежавшихъ передъ нимъ писемъ.
"Отецъ! То, что я сдѣлала, я должна была сдѣлать. Жить долѣе, глядѣть тебѣ въ глаза, я не могла. Прости меня, отецъ; да даруютъ тебѣ святые въ Тонеллѣ лучшую дочь, чѣмъ была я. Я слышала, какъ поступилъ съ тобой Лорензенъ; знаю, что твоя месть разыщетъ и покараетъ его. Я же не могу призывать мщенія на его голову, потому что любила его больше, чѣмъ свою жизнь и честь. Мнѣ остается простить его и умереть, прежде чѣмъ сразитъ его твоя рука. Прощай".
"Конецъ можно досказать въ короткихъ словахъ. Я продалъ свое имѣніе и выселился съ остаткомъ своего состоянія, чтобы искать соблазнителя дочери, человѣка, укравшаго у меня честь и деньги, и отомстить ему, гдѣ-бы я его ни нашелъ. Тонеллу я взялъ съ собою. Я зналъ, что никогда не вернусь болѣе на родину.
Цѣлыхъ шесть недѣль уже скитался я повсюду, какъ вдругъ въ Мюнхенѣ меня свалилъ коварный недугъ, въ ту самую минуту, когда я уже лишился почти всѣхъ средствъ.
Во время пути я набросалъ это завѣщаніе, присоединивъ къ нему письма Моники и ея обольстителя, и когда я почувствовалъ приближеніе своего послѣдняго часа, я сталъ искать честнаго человѣка, чтобъ передать въ его руки и мой завѣтъ, и мое мщеніе.
Въ одномъ домѣ со мной живетъ художникъ. Онъ, правда, нѣмецъ, но слыветъ всюду за gentil'uomo. Къ тому же мнѣ сказали, что онъ владѣетъ моимъ роднымъ языкомъ. Я послалъ за нимъ свою дѣвочку, остальное сообщилъ ему съ глазу на глазъ. Да благословятъ святые его голову и руки, чтобъ онъ могъ найти и выдать преступника. Аминь!"
-----
Ни однимъ звукомъ не прервалъ Зибель чтенія рукописи. Молча, углубившись въ самого себя, сидѣлъ онъ, внимая голосу Гельбаха, который раздавался въ его ушахъ, точно голосъ правосудія. Старику казалось, что онъ тоже преступникъ оттого, что столько лѣтъ знался съ такимъ человѣкомъ и желалъ отдать въ его руки порученную ему дѣвушку. Дрожь пробѣжала по его членамъ, когда Гельбахъ захлопнулъ книгу и одновременно съ этимъ потухла лампа на столѣ. Каминные часы пробили четыре; сѣрый утренній свѣтъ проникалъ въ комнату. Художникъ всталъ и пожалъ руку Зибеля, въ нѣсколько часовъ постарѣвшаго.