Жадно упивался я этой картиной, которой такъ долго былъ лишенъ. Хорошо быть снова на родинѣ! Бѣдность далеко не худшее на свѣтѣ! Моника молода и еще можетъ сдѣлаться счастливою.
Я стоялъ, до того погруженный въ свои мысли, что не слыхалъ шаговъ, приблизившихся ко мнѣ по мягкому береговому песку. Чья-то рука тяжело опустилась на мою.
Это былъ Андреа. Съ непокрытой головой, держа въ рукѣ красную шапку, стоялъ онъ передо мною. Страшное волненіе, которое онъ тщетно старался скрыть, искажало его черты.
-- Хозяинъ, началъ онъ тихо и нѣжно, точно говоря съ больнымъ ребенкомъ,-- хозяинъ, случилось ужасное несчастье. Да помогутъ вамъ святые угодники! Мы же ничего не можемъ сдѣлать для васъ!
Я взглянулъ на лицо Андреа, потомъ на стоявшую вдали группу, и понялъ все. Произнесли ли мои губы имя Моники, какъ прозвучало оно въ моемъ сердцѣ, этого я не вѣдаю. Знаю только, что я, какъ безумный, проложилъ себѣ дорогу сквозь густую толпу и опустился на колѣни около трупа дочери.
Она лежала тихо, точно спала. Чья-то сострадательная рука закрыла ей глаза; длинныя рѣсницы покоились на блѣдныхъ щекахъ. Ни одна черта страданія или борьбы не исказила красиваго лица.
Ей подложили подъ голову нѣсколько сѣтей. Съ блестящихъ черныхъ волосъ вода неслышно и медленно капала сквозь петли на землю.
Бѣлое легкое платье облекало застывшіе члены; его разстегнули на груди, тщетно отыскивая біеніе пылкаго сердца, теперь заснувшаго навсегда.
Я замѣтилъ подъ грудью полоску сложенной бумаги. Море не вполнѣ пощадило почеркъ, однако разобрать его все-таки было возможно. Надпись гласила: "Моему отцу ".
Всѣ, не исключая и моей прислуги, кромѣ, впрочемъ, старой няни, уведшей Тонеллу съ мѣста несчастья, молча и испуганно окружали меня. Когда я приподнялъ голову Моники, ничьи глаза кромѣ моихъ не были сухи.