Она все еще надѣялась.
На вторую зиму, когда тетка не скрыла своей досады, что Ева еще не замужемъ -- въ этихъ кругахъ считалось почти принятымъ. чтобы къ концу перваго сезона дѣвушки уже были невѣстами, а къ концу второго -- молодыми женщинами,-- Ева уже ни на что не надѣялась болѣе, а только еще ждала иногда чего-то, что должно было случиться, однако, все не случалось; а потомъ она отказалась и отъ этого.
Общество являлось продолженіемъ однообразнаго стѣсненія, отравившаго ея дѣтскіе годы, только еще болѣе безнадежнымъ. Гдѣ же этому конецъ? Неужели вся ея жизнь будетъ блестящая, пустая, лживая, какъ эти балы и общественныя сборища?
Покорная безнадежность этого вопроса читалась въ серьезныхъ глазахъ Евы, когда черезъ нѣсколько недѣль по возвращеніи дяди она входила въ блестяще освѣщенную бальную залу дома Лезера.
Бѣлое платье съ длиннымъ шлейфомъ, которое, по мнѣнію тетки, она изъ смѣшного упрямства не захотѣла украсить ни цвѣтами, ни драгоцѣнностями, дѣлало ее еще блѣднѣе обыкновеннаго, а, быть можетъ; она дѣйствительно блѣднѣла при мысли о тѣхъ желаніяхъ относительно ея будущаго, которымъ предавались какъ въ этомъ домѣ, такъ и въ ея собственномъ. Во всемъ кружкѣ еще не бывало случаевъ, чтобы предположенное обрученіе не состоялось.
Хватитъ-ли у нея силы дать прочный отпоръ массѣ, напиравшей на нее со взглядами и улыбками, которыми, казалось, управляла единая воля?
Хозяинъ, старый, веселый, коммерціи совѣтникъ Лезеръ и его супруга встрѣтили ее съ многозначительной нѣжностью, отъ которой ея блѣдныя черты стали еще на одну тѣнь блѣднѣе.
Эгонъ, обожаемый сынъ дома, подалъ ей руку съ обычнымъ сдержаннымъ поклономъ, чтобы открыть балъ польскимъ.
Казалось, будто ждали только ея появленія. Кровь Евы за. стыла въ ея жилахъ.
Родители Эгона считали рѣшеннымъ, что во время пира, затѣяннаго исключительно съ этой цѣлью, сынъ сдѣлаетъ предложеніе. Но отъ красивой дѣвушки, стоявшей рядомъ съ нимъ, распространялся такой ледяной холодъ, что Эгонъ, не одаренный отъ природы блестящимъ умомъ или особымъ мужествомъ, не могъ, произнести ничего, кромѣ обычныхъ вопросовъ, на которые ему отвѣчали гордымъ равнодушіемъ.