Нрав у них вообще был неодинаковый. Борька был живее и злее Сурки. Через месяц я стал замечать и разницу между Борькой и Суркой с внешней стороны: Борька сделался крупнее и пышнее Сурки, но окраска их оставалась прежней.
Я наблюдал игры барсучков после кормления и увидел, что Борька всегда первый нападал на Сурку, топорщась и надуваясь, как дрожащий шар.
Забавно было наблюдать барсучков в момент испытываемого ими удовольствия. Они подымали в это время свою щетину, как ежи, и похожи были на громадные живые шары. Впрочем, такими редко приходится видеть публике барсуков; только мне хорошо знакомо их шарообразное состояние. Это необычайный вид.
Мои барсучки погибли в жаркий день во время перевозки от солнечного удара…
Раз как-то мои друзья собрались на охоту на станцию Голицыно, неподалеку от Москвы. Мой друг, старый опытный охотник, Франц Францевич Шиллингер, очень заинтересовал меня охотой на барсуков. Я соблазнился и поехал с ними.
Дорогою Франц Францевич рассказывал мне о силе и свирепости барсуков, рассказывал об их скрытной одинокой жизни, о том, как трудно наблюдать за ними на воле: это — ночное животное и большую часть дня спит в своей подземной норе.
Мы приехали в Голицыно, ведя на цепи фокстерьера. Собака держала себя спокойно, вяло, смотрела по сторонам, но когда мы добрались до лужайки, фокстерьер моментально преобразился, уши его встали, как две стрелки, мускулы всего тела напряглись и дрожали, глаза загорелись каким-то злым зеленым огоньком; натянув цепь, он бросался вперед, хрипя, к опушке леса.
Мы увидели большой бугор земли, где барсук устроил свою квартиру глубоко в песчаном слое.
Квартира эта состоит из нескольких комнат, общего зала, кладовой, главного хода и четырех запасных. Все это барсук устроил своими крепкими кривыми когтями.
Фокстерьер, спущенный с цепи, тотчас же бросился в один из входов и скрылся из глаз.