Я положил зверков к себе на кровать и в первый раз услышал, как один из них издал особый характерный отрывистый крик, напоминающий детский смех.
На следующий день два барсучка уже сами тянулись к пузырькам и высосали по полстакана молока.
Так продолжалось несколько дней. Кормили мы барсучков по нескольку раз днем и по нескольку раз ночью. Один заболел и захирел, два же других с жадностью, обхватывая передними лапками бутылку, ссорились между собою, издавая звуки, похожие на ворчанье или глухое хрюканье свиньи.
Я стал чмокать губами, подражая звуку при сосании барсучков, и зверки из одного конца клетки бросались к дверце идя на призыв, а по дороге дрались между собою, хватая друг друга за уши.
Я брал их поочередно за шкурку спинки и пускал на пол. Под окрик «Борька и Сурка» они кормились поочередно соскою.
Но вот Борька прогрыз соску, разлил молоко и стал нападать на сестренку. Когда я его поднял на руки, положил на колени и стал гладить, я заметил у него на коже много особого вида крошечных белых вшей, которые мне удавалось с трудом отцарапывать ногтями от кожи.
Нам не удалось выкормить всех барсучков, как мы этого ни хотели; двое из них, вероятно наиболее слабые, погибли; остался самый крепкий забияка Борька.
Он рос и креп, как говорится, не по дням, а по часам. Я познакомил его с щеночком тойтерьером Нэпо; Нэпо его очень полюбила; она охотно искала в шерсти барсука лесных вошек, щелкая зубами.
Так рос счастливо, играя целыми часами, мой Борька.
Соску мы давно уже прекратили ему давать, так как он ее моментально грыз; с хлеба с молоком барсучок скоро перешел на мясо.