Рокочь погрузился в глубокой сон; Керелла безмолвно плакала у его постели.
За неделю до дня рождения дочери, Литвин стал не много оправляться от болезни, столь неожиданно его постигнувшей; он уже не сомневался, что спасение невозможно и оставил всякое покушение скрыть кумир Пеколы; он даже боялся подходить к тому месту, где враждебное божество это было им поставлено.
Утром дня, назначеннаго для бедствия, Рокочь повергся пред кумирами богов своих, благодаря их за все блага, дарованныя ему от них; склонился безмолвно пред скрытым Пеколою; обнял жену с выражением тихой грусти и пошел вместе с нею к Астольде. Против обыкновения, старая Нарина не пела гимнов погребальных, ни свадебных; не играла ласкутками, но смотрела на вошедших Рокоча и свою внуку, таким взором, в котором ясно рисовалось прискорбие. Стесненное сердце Кереллы не позволило ей сообщить мужу свою догадку, что разсудок Нарины возратился к ней; она только сказала ему тихо: "посмотри на нее Рокочь!" В туж минуту Нарина, вскрикнув: "о дети мои! еще я вас вижу!" простерла к ним руки, но это был мгновенный блеск, последняя вспышка! на радостное восклицание Кереллы, бросившейся обнимать ее, она уже отвечала прежним смехом безумия.
Прекрасная Астольда была мила, как сама любовь; отец смотрел на нее с горестию; дочь моя хороша, как царица, думал он, и потому судьба избрала ее предметом своей злобы; увы! еслиб моя Астольда имела только то пригожество, какое прилично крестьянке, может быть, не грозилиб ей богатство и почести со всем тем злом, которое за ними следует.
"Пойдем, Керелла, пойдемте, дети мои! ведите и старую Нарину; пойдемте все вместе в поле, посмотрим впоследние на закат солнца; завтра вы увидите его без меня!" -- Керелла рыдая упала на грудь мужа; силы оставили ее и она горько плакала.
Старуха опять притихла, но это был не возврат разсудка, а какой-то страх от того, что видела всех печальными; она потихоньку говорила Астольде: "страшно здесь, Княгиня, все плачут; уйдем домой."
Погасло солнце; настала ночь; Рокочь безмолвно благословил миленьких детей своих и долго прижимал к груди своей плачущую Астольду. Хотя юная девица не имела понятия о страшном событии, грозящем отцу ея; но видя безутешную печаль матери и какое-то мрачное спокойствие, похожее на тишину могильную, -- на лице отца своего, чувствовала стеснение сердца и плакала невольно.
Наконец за долго до полночи сон сомкнул глаза -- старой Нарины, прелестной Астольды и невинных малюток; последние спали на своем обыкновенном месте, в темном чулане на их бедной соломенной постеле; Рокочь и Керелла сидели тут же; они не говорили между собою ни слова; но взор Рокоча был непрестанно устремлен на бледное лице жены и рука его беспрерывно сжимала ея руку.
Ночник горел в большой избе; кумир Пеколы был закрыт так тщательно, что, казалось, ни как нельзяб было отличить того места, где находилось это адское существо, от всего целаго; вороты корчмы были плотно затворены и крепко заперты; пустынныя поля безмолствовали; изредка пролетал ветр и начинал шуметь мелкий осенний дождь, но скоро переставал, и опять все погружалось в безмолвие.
Вдруг раздался отдаленный отголосок людскаго говора; стук колес и конный скок!... Рокочь затрепетал... он вскочил, хотел бежать... но уже было поздо... Маршалек Клутиицкий стучал изо всей силы в ворота и Керелла с отчаянием в душе услышала, что приехавшие говорят Польским языком!... Пока муж ея пошел отворять ворота, она спешила прибить занавес к полу, чтоб дать ему вид стены и скрыть лестницу.