"Ясновельможный hrabia!" отвечал Клутницкий, торопясь взойти на лестницу, и не держал уже за руку Тодеуша; потому что свет огня и присутствие вверху Графа, а внизу Тодеуша, возвратило ему ему смелость.
Взошед на площадку, Клутницкий с изумлением увидел и еще с большим изумлением услышал -- Граф с обязательною вежливостию брал из рук бедной крестьянки простый железный подсвечник с небольшим огарком свечи, и говорил кланяясь ей, как будто как будто какой знатной даме: "все здесь в повелениях твоих, почтенная мать прелестной Астольды!... Завтра же, тело добродетельнаго мужа твоего будет предано земле, со всеми теми обрядами, какие по вашей вере следуют, -- я прикажу сию минуту, чтоб все было сделано как должно."
Граф передал подсвечник Францишку, взошедшему также на верх, велел ему идти пред собою и светить этим огарком близ самых ног; потому что лестница хоть была довольно чиста и красива, но так ветха и шатка, что при малейшем неверном шаге можно было упасть. Наконец они сошли. -- Граф, как только стал твердо ногами на прочный грунт, тотчас оборотился к Клутницкому.
"Маршалек! приказания мои опять будут относиться к распоряжению похорон; опять мертвое тело на сцене, и так думаю, тебя уже нечего и тревожить, а то легко может быть, что у нас вместо одного мертвеца будет два, и так не обижайся, если я все мои поручения сделаю Францишку и Тодеушу; а тебе надобно только знать, что я остаюсь здесь навсегда и сообразно с этим распорядиться. Прощайте, господин маршалек, позволяю вам успокоиться от трудов и хлопот этой ночи!"
Не смотря на толщину тела Клутницкаго и тупость его головы, слова: "остаюсь здесь навсегда!" прогнали сон, усталость, аппетит; смешное отчаяние овладело им; лице исказилось, приняв какую-то жалко-кислую мину; он протирал глаза, давил себе руки, щипал тело, чтоб увериться, что эта весть не остаток того страшнаго сна на лестнице, от котораго он думал потерять жизнь... "нет! нет!" произнес он таким голосом, от котораго люди Торгайлы, хотя тоже пораженные странным его намерением, невольно захохотали: "нет! мы в гнезде диаволов!... глава их завел нас сюда и мы начнем службу нашу у него тем, что будем хоронить одного из его адской шайки!"
Между тем Францишек и Тодеуш с помощию еще нескольких служителей убрали темный чулан, обили его черным бархатом; пол услали таким же сукном; наскоро сплотили из кой-каких досок род скамьи, окрыли ее тоже бархатом; обвернули беднаго Рокоча в батистовую простыню, положили на этот небольшой катафалк и покрыли дорогою тканью.
По четырем углам темнаго чулана, или, лучше сказать, светлой и просторной могилы, были прикреплены факелы, разливавшее яркий свет на все предметы; глаза Рокоча были уже закрыты, на бледном лице его осталось выражение последняго испуга и -- горести. Близ него сидела с одной стороны Керелла, рыдающая на оледенелой груди мужа, с другой Астольда кропили горячими слезами руки отца; Нарину принуждены были увести опять па верх и запереть, потому что она то покушалась стащить блестящее золотом покрывало с тела Рокоча, то хотела лечь с ним вместе.
Чрез две недели, корчмы нельзя было узнать, ни из нутри, ни с наружи; это уже был пышный, загородный дом, с большими светлыми окнами и всею возможною роскошью, какою только был в состоянии выказать богатейший из вельмож Польских; безпрерывно привозили из Варшавы все, служащее к украшению места, в котором Торгайло решился основать свое всегдашнее пребывание.
Астольда, невеста Графа, была одета, как прилично знатной и богатой девице; хотя на лице ея видна еще была грусть о недавней потере отца, но легкомыслие, свойственное ея возрасту, заставляло ее смотреть с восторгом на блеск ее окружающий! Лучь радости сиял в глазах и на прекрасном лице юной поселянки, когда она смотрела на великолепное убранство свое! она чувствовала себя как бы погружающеюся в пучину всех соединенных благ счастия, радости и довольства; все вокруг ея дышало веселием, все блистало богатсвом, все прелконялось пред нею..... Добродушная Керелла то же покорилась своей участи, которая, казалось ей, теперь уже не имеет ничего страшнаго. Правда, богам их не воздается никакой почести; но ей и Астольде никто не препятствует молиться им, как угодно и сколько угодно. Снисходительный Граф, упреждая малейшия желания будущей супруги своей, приказал построить наскоро род большаго храма или капища, где и поместил всех идолов, сколько нашли их у беднаго Рокоча, разсованных по разным углам, и там Керелла могла призывать тень мужа своего, могла молить богов подземных и других, могла приносить им жертвы, какия хотела или какия ей казались лучшими.
Большая, грязныя сени, превратясь в несколько пышных, светлых комнат, были теперь обитаемы Торгайлою и его приемышем с его женским причетом; вверху жили, как и прежде, Астольда с прабабкою и матерью; разница была только та, что горница ея была теперь убрана, как царский чертог; круглое окно в потолке затянуто голубою шелковою тканию; в стенах прорублены большия окна, из которых Астольда могла любоваться обширностью пустынных полей, на которых теперь дышала деятельность самая оживленная. -- Князь Литовский подарил Торгайле всю эту пустыню, и сотни людей пришли со всех сторон обработывать ее, строиться, селиться. Не в дальнем разстоянии от корчмы приготовлялось место и матерталы для построения огромнаго замка; все это могла видеть Астольда и своих больших окошек, которых не закрывали уже края кровли, потому что ее перестроили по прежнему.