"Какаяж польза из этого, если мы будем слушать ее одни!... ведь к нам никто не приедет, потому что негде поместить."
"Да, это правда!..."
Грустное расположение духа Теодоры грозило сократить беседу Тодеуша; но как он не знал куда девать свое время, то решился не уступать поля сражения.
"Стасiо ваш сего дня что-то долго спит; я давно уже не видал его; скоро он проснется?"
"Думаю сей час!... истинно это была ночь чудес, господин Тодеуш!... вот посмотрите. Теодора открыла занавес маленькой кроватки. Тодеуш увидел, что Стасiо спит прижав свое прелестное личико к уродливому лицу Пеколы, котораго держал обеими руками. Противопожность уродливости идола с ангельскою красотою, и еще более младенчеством Евстафия, так показалась забавна Тодеушу, что он захохотал... Теодора опустила занавес.
"Вы смеетесь, а мне так плакать приходится!...."
"Помилуйте, Госпожа Теодора, что тут печальнаго, что Стасiо няньчится с уродливою куклою.... Пусть она для Литвинов важна, а для нас на что иное, как кусок дерева без всякаго значения."
"Вы не говорилиб так, еслиб знали все."
"Я, право, не понимаю, что тут еще надобно знать! впрочем приймите меня в ваши таинства; если не находите недостойным проникнуть их."
"Над тем, что я открою вам, господин Тодеуш, в отношении к моему питомцу шутить нельзя; это обстоятельство столько же страшное, сколько и непонятное!.... Я знаю что говорю, когда говорю, что ночь, в которую злой рок завел нас сюда, была ночь чудес!... вы, я думаю не забыли еще что тогда маленький Евстафий проснулся и зачал, потихоньку сначала, плакать, Граф в туж секунду проснулся сам и зная уже какое будет последствие этого тихаго плача, зная что он превратится в это страшное гуденье, от котораго даже я затыкаю уши воском, а Граф просто трясется как осиновый лист, зная все это -- Граф бросился, последуемый слугами с факелами, в узкий потаенный ход, а я и девки остались ухаживать за расплакавшимся, или, лучше сказать, за разгулявшимся ребенком... вы пришли тогда помочь нам утешить его и я уже не знаю, где вы отрыли уродца, котораго дали ему играть; но помните, я думаю, что ребенок в туж секунду перестал плакать и играл своею куклою весь вечер, или, лучше сказать, всю ночь, и наконец заснул, не выпуская из рук... до сих пор нет еще ничего необыкновеннаго!... Но вообразите же вы мое непомерное удивление, когда я с того часа не слыхала уже ни разу страшнаго гуденья. Стасiо плачет теперь, как все другия дети, плачем обыкновенным и ни на одну минуту не выпускает из рук своего драгоценнаго урода!... Я попробовала один раз унести у него, когда он спал, он сей час проснулся и так страшно загудел, то есть заплакал, что окна задребезжали и не перестал, пока не отдала уродца. Для пробы я нарочно раздразнила его, не давала есть долго, но не отнимая куклы; он плакал сильно, громко, но обыкновенно; не было этого ужаснаго отголоска в плаче его!.... Чему вы это припишите?.... Не ужели это просто, так, ничего?.... Я не имела духа испытать еще раз, что будет когда унесу от Стася его игрушку; но Граф у видел как-то у него в руках ее и в добавок тогда, как он цаловал эту гадкую голову. "На что, пани Теодора, дозволяешь ему играть такою гадостью?... Поменяемся, Стасенько..." Говоря это, Граф давал ребенку какую-то игрушку, блестящую разными яркими цветами и Стасiо сей час взял ее одною рукою, а другой крепко держал свое любимое чучело. "Отдай же, миленькой," сказал Граф, лаская ребенка и стараясь вынуть из его рук деревянную куклу, которую и вынул наконец!... Боже, будь милостив к нам!.... Корчма затряслась, как загудело в ней.... Граф кинулся бежать; а я за ним и с ребенком, потому что он бежал с нашею милою куклою.... Я могла только кричать! "куклу! куклу!" Граф бросил ее на землю и выбежал вон в поле; я отдала куклу Евстафию, плачь в туж секунду прекратился и теперь я нисколько не сомневаюсь, чтоб в этом деревянном болване не заключалось какого чародейства!... и думаете весело мне знать это и быть принужденной день и ночь нянчиться с ребевнком, у котораго в руках сам сатана?"