"Что вы не скажите о ваших замечаниях Графу?"
"К чему?... Напротив, я рада, что он сам не обращает внимания на эту перемену, хотя и не понимаю, как это он не замечает ее?... Ребенок часто плачет, при нем, и плачь его будучи плачем обыкновенными производит и действие обыкновенное над Графом: он старается утишить, ласкает, цалует и дает конфекты; ребенок иногда перестает; иногда не слушает и раскричится больше, но Граф не содрогается, не выходит из себя, не бежит укрыться куда ни попало! Как же он не примечает этой разницы!... ведь прежде ни одного раза не проходило, чтоб плачь Евстафия не поставили вверх дном всего в нашем быту домашнем, потому что ни одного раза не плакал он человечески, в случае если плакал сильно!"
Тодеуш задумался. -- "Что?", спрашивала Теодора: "не праваль я была, когда говорила, что обстоятельство это не шуточное?"
"Совершенно правы, госпожа Стольникова!... теперь и я, в отплату за вашу доверенность, разскажу вам случай, который я не только что считал за ничто, но еще имел глупость смеяться над ним; теперь как соображаю этот случай с тем, что вы сейчас разсказали, начинаю ужасаться их непонятной связи между собою: неделю тому назад я возвратился довольно поздно из Варшавы с письмами, или, лучше сказать, с ответами на письма Графа, с которыми он посылал меня к разным духовным особам...."
"Знаю, знаю! у них он просит о позволении жениться на Астольде... мудрено ему выхлопотать его; ведь она идолопоклонница."
"Не так мудрено, как вы полагали, пани Теодора; оно дано уже; я привез его вчера."
"Неужели!... возможноль это!... титло Графини будет носить крестьянка!.... мы будем кланяться той, которая сама кланяется деревянным болванам!... идолопоклонница будет нашею госпожею!.,. Теодора Стольниковска-рогозиньска этому унижению не подвергнется!... в день свадьбы я распрощусь с Графом, и с рук на руки сдам Евстафия его язычнице -- жене, вместе с уродливым болваном... это будет очень кстати."
"И вы оставите всех нас без сожаления?.. всех без изъятия?..."
Тодеуш был очень не дурен собою; оказывал всегда большую услужливость Теодоре; находил удовольствие играть с маленьким Стасем, когда тот сидел на коленях своей мамушки и, цалуя крошечные ручки дитяти, касался иногда ненарочно, но довольно однакож горячо, полных, дородных и белых рук Теодоры... Теперешний вопрос его сопровождался нежным и вместе укорительным взглядом довольно красивых темно-серых глаз.
"Без сожаления!... этого нельзя сказать, пане Тодеуш, я привыкла в доме Графа Торгайлы," говорила добрая Теодора, несколько жеманясь: "и мне очень трудно было бы разстаться..."