"Я нахожу, что она очень недурна; но что главную красоту ея составляют глаза, которые имеют все то, что делает их прекрасными и вместе опасными. Они черны, блестящи, огненны, опушены густыми, черными ресницами!..."
Тодеуш очень остерешался сказать, что глаза Астольды велики, в прелестной оправе, и что черныя ресницы их, не только густы, но и очень длинны, что придавало им невыразимую прелесть.
"Да, ваша правда," сказала небрежно Теодора; "глаза у нее точно имеют все эти преимущества пред глазами обыкновенными; но во всем прочем я нахожу ее очень далекою от совершенства.... Граф не худо делает для своего спокойствия, что поселяется здесь навсегда... потому что одно только колдовство, которым полна эта корчма и вся эта окрестность, затмевая разум и зрение Графа, представляет ему посредственное пригожество молодой Литвинки, небесною красотою; на другом месте, очарование это изчезнет."
"Жаль будет Графа, если предсказание ваше сбудется; он так счастлив своею любовью; жизнь его цветет радостию."
"Не поздно ли ей цвесть радостию этого рода?"
"Вы хотите сказать, что Граф не молод?"
"Да, но только не много посильнее. -- Я хочу сказать, что Граф стар!"
"Э, пани Теодора, будьте милостивы!... Граф ни на что так мало не похож, как на старика; это прекрасный мущина! высокий, статный свежий! а глаза его, пани Стольникова, глаза его! неужели скажите, что видели что нибудь чернее и блестящее их?... по крайности я знаю только одни, которые могут поравняться в красоте с ними."
Последний довод заставил Теодору согласиться, что глаза Графа Торгайлы прекрасны, как нельзя более.
"Однакож, любезный Тодеуш, как бы ни был хорош собою наш Граф, не можитеж вы, не нарушая справедливости, назвать его молодым: ему сорок семь лет."