Разговор молодых людей мало по малу настроивался на другой тон; уступая ветренности своих лет, они скоро начали находить смешным то, что сначала казалось им досадным, и чрез час они уже от сердца хохотали над сценами, происшедшими от всеобщаго восторга, внезапно овладевшаго ими при появлении Евстафия из своих комнат; они очень забавно копировали поступки свои, своих товарищей и многих важных старых панов Княжества Литовскаго, и наконец окончили веселую болтовню свою единодушным заключением: что Астольда ни сколько не любит Евстафия, но что и она также как другие была в этот вечер под властию враждебнаго обаяния той кикиморы, которая живет в ея замке сначала его построения и которой Евстафий главным любимцем.
"Пора спать, товарищи!" сказал молодый Князь Г***; "завтра на охоту; завтра увидим славнаго Кауни, красу Литовских коней, как говорит мой батюшка, а он в этом знаток."
"Твой же батюшка твердил весь вечер, что Евстафий настоящий полубог!"
"И я скажу тоже! ведь главный его порок только тот, что он подкидыш и любимец дьявола; но его красота, рост, величавый вид превосходят все, что можно было бы сказать в их похвалу!... ну, да однакож до завтра! до завтра! Вот с ними со всеми! до смерти спать хочется." Все затихло в спальни ветренников, и глубокий сон овладел этою цветущею, полною силы и быстроты, юностию.
* * *
В спальнях девиц не было такого шуму; оне не сожалели, не бранили, не хохотали, не делали планов на завтрешний день; не приписывали наваждению сильнаго биения сердца своего, при виде прекраснаго юноши Евстафия, не толковали о чувствах и выражении глаз Астольды, во весь вечер, оне не разу не взглянули на ея глаза, потому что им светили очи несравненно лучезарнее Астольдиных, по крайности им так казалось; каждая из них думала: "какое счастие было бы назвать своим такого прекраснаго юношу, как воспитанник Графа! как жаль, что произхождение его покрыто мраком! как жаль, что об нем носятся такие слухи! как ужасно, что он под опекою страшнаго Пеколы!... как жаль, что он христианин!... что за прелестный юноша этот Евстафий!.... как хорошо сделал Граф, что объявил его приемником своего имени!... вот будет Граф!... как ни хороши собою ваши знатные юноши, но будущий Граф Торгайло помрачает их, как свет солнца помрачает луну!... но что за мысль назначать ему в жену маленькую Астольду! не ужели старый Граф думает, что Евстафий до того времени никому не отдаст своего сердца!.. Все эти восклицания мысленныя оканчивались глубоким, скрытным, сердечным вздохом, и еще более скрытною, тайною мыслию: "на меня взглядывал он несколько раз так нежно, что я невольно краснела! нет! не будет он ждать возраста Астольды!!!" И боясь дать провидеть эту секретную мысль, ни одна девица не говорила об Евстафии; все они хвалили молодых людей, их ловкость, наряд; разбирали их достоинства; описывали наружность; иных выставляли в смешном видь; но до Евстафия не коснулись ни одним словом, как будто до чего заветнаго; и точно бедный, безродный юноша, с гибельным преимуществом, быть любимцем враждебнаго божества, был их заветною мыслию, заветным желанием, заветною надеждою!...
* * *
"Кажется, я поторопился, моя милая Астольда," говорил Граф опечаленной Графине, цалуя ея белое как алебастр чело: "рано еще было мне объявлять свое намерение усыновить Евстафия; не понимаю, что сделалось тогда со мною! я как будто говорил и действовал не по доброй воле! как будто кто управлял мною!... этот вечер непостижим для меня!... Безумный восторг моих важных гостей, их низкие поклоны нашему Евстафию, униженныя прозьбы, удостоить своего знакомства, осчастливить дружбою -- кажутся мне смешны и неуместны -- только теперь, но тогда я считала всю эту шутовскую сцену унижения, должною данью моему будущему зятю!" Граф начал смеяться. "Не ужели это мое венгерское так напроказило?.... ты не видала всего, моя Астольда; но право поступки многих из вельмож могли подать сильное подозрение, что разум их не при них."
Графиня молчала; она грустно склонила прелестную голову свою на грудь мужа! мысли ея, как бурный поток, неслись одна за другою, мутили и приводили в изнеможение дух ея! Воспоминание что она чувствовала к Евстафию, как смотрела на него, каким находила Графа, что мыслила, чего надеялась, -- наполняли душу ея стыдом и отчаянием!.... "нет уже сомнения," думала она, "что слухи о чем-то сверхестественном на счет Евстафия, справедливы; гибельное влияние его два раза я уже испытала!..... Великий Боже! какого ужаса не должна я ожидать от этой враждебной власти!.... два рада уже огненный взгляд Евстафия приводил меня вне себя от восторга, любви, неги! я едва могла противиться желанию прижать его к груди своей, и сказать, что я люблю его!... я! тридцатилетняя женщина! мать скольких детей!.. жена благороднейшаго и великодушнейшаго человека!... Графиня Торгайло!... я, носившая некогда на руках Евстафия, этаго утра еще называвшая его сыном -- я готова была броситься на грудь его и отдать ему свою душу, сердце, жизнь!..." Графиня овладела столько собою, что удержала вопль ужаса, готовый исторгнуться из уст ея при воспоминании столь непомернаго унижения; но невольный трепет изменил мучительному состоянию души ея.
Граф испугался: "что с тобою, милая Астольда? ты не здорова? успокойся, мой милый друг; этот вечер утомил тебя! пойдем, я провожу тебя в твою спальню."