"Не худо было бы," сказал тихонько Князь Г*** одному из своих товарищей, "еслиб он и совсем не вышел; я, право, боюсь чтоб не было по вчерашнему."
"В таком случае, Князь, шпоры доброму коню. Искушение, как любовь побеждают бегством."
Граф удивляясь, что Евстафий так долго медлит в своих комнатах, тогда как распоряжение всею охотою было поручено ему, послал узнать что он делает и сказать, чтоб сей час пришел к завтраку.
"Странно, если он до этаго часа покоится, юноша всегда столь деятельный и неутомимый."
Ведь он знает, говорили тихонько один другому паны Литовские, знает, что он будет Граф, наследник, зять, получит титул, знатность, богатство... надобно приучаться к будущей роле своей! надобно протверживать ее! ну вот он и лежит в постеле, пока придут сказать, что все готово и конь у крыльца.
* * *
Но Евстафий ни о чем так мало не думал как о сне; он проснулся на заре и с час уже как стоял над своим гением -- покровителем, думая и передумывая, взять его с собою, или оставить на месте?... действием обаяния, непрестанно его окружающаго, он уже забыл, что вчера его Пекола, сам собою переселился из рукава в шкап; напротив думал, что как только пришел в свою комнату, так сей час вынул его и положил на прежнее место. Он бы до смерти испугался, еслиб уверился, что его деревянный друг имеет способность не только быть, где ему разсудится, но еще и давать его мыслям оборот такой или иной, смотря по обстоятельствам.
Евстафий решился оставить идола в его шкапу. "Я точно красивее и счастливее, когда мой Пекола со мною, думал он, но ведь это от того... от того.., ну уж верно от того, что я очень привык к нему; люблю его!... я тогда, веселее, довольнее, как-то покойнее, даже здоровее, даже умнее, острее, более уверен в себе, все мне тогда удастся; самое простое одеяние мне всегда так к лицу, когда... когда он со мною, а от того и лучше становится моя наружность, и тогда меня более любят, ласкают." Евстафий затворил дверцы шкапа.
Лакеи Евстафиевы вошли одевать его. "Какое платье угодно будет надеть господину Евстафию? спрашивали они, показывая ему несколько богатых полукафтаньев и кунтушей. Евстафий выбрал верхнее платье, темнозеленое бархатное, обшитое узкою золотою тесьмою, и белый атласный тюник; золотый пояс перетягивал тонкий, стройный стан его. Вообще весь наряд молодаго человека отличался простотою и тем явственнее выказывал чудную красоту его. Оконча свой убор, Евстафий отпустил служителей, приказав послать к нему конюшаго Горилу-Рогача.
"Сего дня я поеду на Кауни," думал он, подходя опять к шкапу кумира и останавливаясь перед ним, как будто в какой-то нерешимости. "Почему бы не взять с собою Пеколу! что ни говорят, а в нем есть что-то счастливое для меня! право я возьму! Он отворил дверцы... "Но гдеж положить его?.. в вылет? ни за что! Кауни делает скачки по целой сажени вперед, да по два аршина вверх... и кроме того сколько придется скакать во весь опор! нет!, нет! в вылете опасно! потеряю!"