"Вам надобно наказать вашего буйнаго Кауни за тот страх, который он навел на нас; вы не можете иметь понятия о том ужасе, какой овладел всеми, когда услышали как заржало лютое животное; а когда увидели, что оно мчится как из лука стрела, прямо чрез лес, кустарник, болота, и что вы на нем с Графинею... тогда... тогда... все затихло как в могиле!.. Граф был похож на мертваго!.. но вдруг все кинулось за вами, а мы -- женщины сели в экипажи и, с горьким сетованием об участи милой Графини, поехали в замок; и вот, к счастию, нашли все по прежнему! Благодаря вашему геройству, праздник наш не помрачился никакими облаком грусти.... поедемте же теперь, пока маменька ваша отдыхает и успокоивается; пусть Кауни поквитается за свою дерзость; я думаю, как проскачет мили четыре в два часа, то потеряет охоту делать прыжки такие, как по утру." -- Это говорила одна из самых прекрасных молодых дам, черноглазая живая Полька, острая, насмешливая, влюбчивая, ветренная, вечно веселая и шутливая. -- Она сидела уже на лошади: "Ну чтож, господин Евстафий, не ужели вы устали? не надобно ли вам тоже отдохнуть? в таком случае, пожалуй, обойдемся и без вас... вот идет защитник и победитель всех вепрей; мы возмем его с собой."
Евстафий не слыхал ни одного слова из всего этаго щебетанья черноглазой ветренницы; он стоял на крыльце и следил глазами своего Кауни, котораго водили по двору.
Между тем около красивой Польки собрался уже порядочный круг молодых охотников; ими предводительствовал старый Воевода Краковский, тот самый, который считал вепря достойным предметом опасений и осторожности всякаго охотника; он тоже присоединил свой голос к убеждениям двух или трех молодых красавиц, чтоб заставить Евстафия ехать с ними на охоту: "садись, садись богатырь на своего красиваго чорта, поедем!.... представь, что виновник всей этой суматохи, дивный, сановитый вепрь, здрав и невредим отделался от сотни копий, стрел, мечей и кинжалов; это право сверхъестественно! Чтож, едешь с нами, молодой человек?"
"Мне не хотелось бы, вельможный пан -- Воевода, утомлять еще более своего Кауни; посмотрите как он жарок...."
"То есть господину Евстафию угодно остаться дома," подхватила черноглазая Полька, обарачивая лошадь и пускаясь в галоп. За нею понеслись все, и сам старый Воевода поскакал быстрее чем кто набудь, чтоб поскорее прильнуть к стремени насмешливой Амазонки.
* * *
Избавясь докучливости миловидных охотниц, Евстафий подошел к человеку, водившему Кауни: "мне показалось, что коня моего, когда я приехал с Графинею, принял Горило, -- разве он так скоро выздоровел?"
"Видно так, господин Евстафий, потому что минут чрез десять после того, как вы поехали на охоту, он встал с постели и на лице его была такая радость, что мы право думали не помешался ли уже он; ходил по двору, так бодро и проворно, как будто мальчик пятнадцати лет; останавливался, хлопал в ладони и по временам вскрикивал: "Кауни! безценный Кауни!" Мы хохотали потихоньку; но не показывались ему; он сей час ушел бы, еслиб только заметил кого близ себя..... он ведь у нас бука; вечно один; вечно запершись сидит; ни на кого не смотрит, ни с кем не говорит....."
Евстафий прервал словоохотнаго конюшаго вопросом: "если Горило здоров, для чегож Кауни поручен тебе?"
"Я уже вам докладывал, что Рогачь прячется от людей.... он ни разу не подводил вам вашего Кауни днем."