"Какой вздор!..." Евстафий старался вспомнить, и точно казалось ему, что всякой раз подавал коня его кто нибудь другой. "Однако же когда я прискакал с Графинею, то ведь он же взял мою лошадь; а это было часа два тому назад; стало-быть днем."
"Так, но тут не было того, перед кем он прячется."
Евстафий посмотрел с удивлением на разказщика: "что ты хочешь сказать? кого не было?"
"Графа... ведь от его только взгляда бегает Горило; его только глаза боится он как громовой стрелы."
"О, какой вздор ты говоришь!.. подай мне Кауни и пошли сюда Горилу."
Конюший пошел, ворча сквозь зубы: "тебе как не вздор!... знал бы ты то, что знаем мы!... да правда, что и говорить!... такой же злой дух, только что в бархате, да в золоте!.. я было и забыл! видишь как милуются!"
В самом деле Евстафий обнимал шею Кауни и целовал его: "драгоценнейшее мое сокровище! мой дражайший Кауни! от этой минуты и до смертнаго часа ты останешься единственным любимцем моим; моя рука будет насыпать корм тебе, наливать свежую воду, разсыпать душистые цветы под ноги твои; никогда грубая рука наемника не коснется тебя!... я сам буду укрывать тебя шелковым ковром, гладить шерсть твою, расчесывать гриву, смотреть за тобою, служить тебе... о Кауни!"
Воспоминание сладостных минут погружало в пучину восхищения юнаго Евстафия; он нежно ласкал своего Кауни, как виновника его величайшаго благополучия, и вел потихоньку на встречу Гориле, который шел к нему прихрамывая.
"Какая у нас из всех конюшень самая лучшая?"
"Графская."