-- Нет, с вами не улежЗшь, -- сказал архиерей и встал с постели и прошелся по комнате, потирая руки. -- Говорите дальше.

-- Все сказал, владыка, -- отозвался не сразу отец Евфросин. -- Я ведь хотел прочесть вам только одну страницу из своего детского богословия.

-- А дальше?

-- А дальше пошла уже страница за страницей, и целая книга набралась. Но это долго читать, да и не нужно. Ведь вы вот из моей писаной книги только одну страницу прочли -- и все верно поняли. Да и поздно. Я не умею хорошо говорить. Интеллигентская привычка.

Архимандрит перешел к своему дивану.

-- Поздно, т. е. ложитесь, ваше преосвященство! Это вы хотели сказать? Так вот не лягу, -- сказал архиерей. -- Еще несколько строк из того же богословия прочту -- только не ваших, а своих собственных в виде эпилога. Некстати наше началось с моей "сладости ангелов", пусть ею и окончится; и тогда к заждавшемуся нас господину Храповицкому отправимся.

Архиерей прошелся крупными шагами по комнате, расстегнул на ходу ворот подрясника и, вплотную подойдя к архимандриту, сказал:

-- Я в отрицание никогда не впадал, как вы. Я хуже: я в отвращенье впал. Это уже не Фома. И даже не ДарвЗн-с. Это -- тошнота бесовская. И случилась она со мною на последнем курсе в Академии. Я в Бога не переставал верить. Но что из этого? Ведь и некии веруют, но трепещут и отвращаются. Я самую славянскую букву -- из-за ее божественности -- возненавидел. И из-за чего это началось -- не пойму. Пресыщаемся, что ли, мы, духовные, всяческою снедью духовною, нами не перевариваемою -- или окаяшка тут действует самолично, -- не умею разобрать. Но до чего дошло: до глупости! Еще на русском языке я божественное мог читать, потому что на нем, кроме божественного, и все прочее пишется, но увижу, бывало, страницу славянскую -- и тошнит. Видеть не могу. А каково мне это было, когда мне надо было курс кончать, а специальность моя определилась -- литургика, устав, -- а там гражданской печати вовсе нет. И была у меня особая ненависть, -- особая, прямо от окаяшки, -- к прообразам... Вы не заснули там, на диване?

-- Наверное, и всю ночь не засну.

-- Да, к прообразам. Как, бывало, где встречу -- в богословском трактате или в богослужебной книге о прообразе нечто -- об лестнице Iаковлевой или жезле Аароновом прозябшем -- так хлоп-с книгу: видеть не могу. Тошнит. Глумотворчество некое проявляется: все бы высмеять, выязвить, перековеркать, и не по обычному семинарскому младоизвинительному перековерканию, а злостно, злобно, с кощунством. Особенно ненавистен мне был Iона с китом. Сколько я естественных историй, самых фантастических и фанатических пересмотрел: они, чем фанатичнее, тем фантастичнее, сказать в скобках, -- и все для того, чтобы к окончательной нелепости кита привести. До статистического измерения китовых носоглоток доходил, чтобы доказать, что Iона в кита никак не мог пролезть, и что лучше бы доказывать, что не кит Iону, а Iона кита проглотил, сообразнее с естествознанием. До чего дошло! Бывало, писать стихиру -- а у меня в уме на нее контр-стихира слагается в память Лентяя преподобного или блаженного царя Гороха. Вспоминать теперь противно, до каких гадостей я доходил! Тошнило меня, как неподобную силу, от всякого слова и образа божественного. А курс кончать надо было, и монашество предполагалось. Экзамены начались. Я кое-как крепился: благополучно все сходило. Прошло два-три экзамена, приезжает ко мне неожиданно мать: прослышала от кого-то, что я монашество хочу принимать, приехала поголосить надо мной старая дьячиха моя кротчайшая. Я очень ей обрадовался, домашним теплом повеяло на меня от нее, в сельской церкви надышанным. А она поздоровалась и, через два слова, бух ко мне в ноги: -- "Что вы,-- говорю, -- матушка". Поднимаю ее, а она: "Обещай,-- говорит,-- что послушаешь мать!" -- "Да в чем?" -- говорю. "А в том, что, не побывавши в родном месте, на отцовской могиле не помолившись, не примешь ангельского образа". -- "Ну, хорошо, -- говорю, -- обещаю. Только встаньте. Еще надо сперва экзамены выдержать ". Встала, обняла меня. "А это, -- говорит, -- Господь поможет. Материнские молитвы услышит", -- и вынимает из узелка просфорку, маленькую, сухую. "Вот -- возьми. Это я из Киева привезла, от угодников, из пещер, Богородичную вымолила. Держи при себе, и, чтобы, как к учителям пойдешь, при тебе была. И все будет хорошо. А потом, как все кончится, скушаешь хлеба небесного, сладости ангельской". Я положил просфорку в карман и позабыл про нее. Пошел на экзамен -- по догматическому богословию. Как на грех, приезжает архиерей викарный -- покойный Поликарп, -- знаете, догматист известный.