-- Значит, понять вам все-таки легче: купец к попу всегда ближе дворянина стоял. Простите, ваше превосходительство, -- обернулся на мгновение архиерей к генералу, -- я не в осуждение. Я только то хочу сказать, что с детства я не могу без слез слов этих слышать "Сладость ангелов". Еще в детстве сердце при этих словах трепетало. И я это биение за единственное доброе дело своей жизни почитаю. И вот услышал я сегодня "Сладость ангелов" -- и все детство предо мною встало. Шел я сюда, в эту витальницу, и думал: "Неужели и дальше будет, как в детстве было?" И я "Сладость ангелов" не только услышу, но и увижу? И вот, действительно, и увидал.
Никто не понимал, о чем говорил архиерей; впрочем, генерал из почтения делал вид, что оценил признания архиерея и глубоко ими заинтересован. Архимандрит отклонил усердно подставляемое ему хозяином блюдо с разварной рыбой и внимательно слушал архиерея. Слушал и Архипыч на конце стола.
Архиерей полуобернулся к о. Евфросину и говорил, придерживая рукой панагию:
-- Далекое-далекое детство вспоминается, ваше высокопреподобие. А все через него, -- он кивнул на Архипыча. -- Мой отец был псаломщик из самых обыкновенных, из бедного сельского прихода и, как водится, из многосемейных. Где именьем пусто, там ребятами густо. Хлеб насущный был у нас -- именно насущный: на сутки всегда было, а на другие -- только предполагался.
-- Довлеет дневи злоба его, -- густо шепотнул протодиакон благочинному.
-- Отец был слабогрудый, кашлял, и голос неважный, но устав знал отлично и благоговеен был воистину. В некоторые праздники, особенно в богородичные, помню, он точно болен делался от радости: поет и поет, бывало, целый день стихиры и ирмосы -- и по приходу ходит с батюшкой, -- а все поет, даже батюшке надоест. "Какой ты, скажет, Иван Евстигнеев, неупеваемый: мало тебе храма Божия -- никак упеться не можешь!" -- "Не могу, отец Евлампий, -- ответит. -- Пою Богу моему дондеже есмь".
Я маленький еще был -- и перенял у него эту охоту к пению, и уставу, и благообразию церковному. И вот что замечательно: мы, поповичи, служим Богу верою и правдою, -- чтС бы наши недоброжелатели ни говорили, -- но, признаться без суда, -- тАк к алтарю и святым привыкаем, что мним там, в алтаре, не Божию, а своему дому быти, поповке нашей. А мой родитель покойный нас, мальчиков, даже в алтарь не пускал: сам прислуживал с благоговением, -- и ежели у меня, недостойного, есть страх Божий к алтарю Господню, то он весь отселе. Стою, бывало, малолетком -- и на алтарь взираю со страхом радостным. "Что там, тятенька?" -- спрошу отца. "Там ангельское, -- скажет, -- место. Престол Божий. Стань дСбр". -- "А ангелы, -- спрошу, -- там живут?" -- "Обитают и Господу служат непрестанно". И вот, в какой-то блаженный день впервые услышал я душою "Сладость ангелов", светилен обычный октоиха, -- и затрепетало мое сердце. И все мне стало ясно: ангелы служат там, в алтаре, и подается им некая "сладость ангелов". Ваше высокопреподобие! Знаю теперь, что под "сладостью ангелов" Богородица разумеется, но до чегС сладостно это детское богословие!
-- Оно не только сладостно, оно, может быть, и наиболее истинно, владыка, -- тихо, почти не слышно для других сказал архимандрит.
-- Не знаю, не знаю, ваше высокопреподобие. Это вот Архипыч меня к детскому богословию вернул. Спаси его Господь. С него взыскивайте. А я уж доскажу, что начал. Стою, бывало, в храме -- и трепещу детским правым сердцем: чтС там деется за таинственной завесой алтарной? "Сладость ангелов" совершается. И слезами тихими и благовонными незримо орошается душа. И не высохли, должно быть, до сих пор эти слезы.
-- И не высохнут -- и не дай Бог, чтобы высохли, -- еще тише произнес архимандрит.