Свечка нагорела. Он снял щипцами нагар. Прадед наклонил голову и долго молчал, будто что-то соображая. Лицо его было полно внутреннего движения и мысли. Петр - каким он нашел его - радовал его, но сердце его замирало и не было покойно.
Наконец, он решился и, без всякого приступу, без одного лишнего слова, рассказал ему все, что было с его отъезда; - он был, видимо, покоен и в рассказе, и при воспоминании о пережитом. Когда же он дошел в своем рассказе до настоящего дня - что вот она, его Ариша, сидит и теперь на антресолях, как два слишком года назад, он не мог досказать того, что хотел, и, обратившись к Петру, произнес только:
- Так уж ты... Петр... сведи ее... с антресолей-то...
И прослезился.
На другой же день Петр был в доме.
Когда Ариша увидала его на антресолях, она ужасно побледнела, как лист бумаги, и стояла, широко раскрыв глаза, не говоря ни слова, а он целовал ее руки и называл ее ласковыми именами, и плакал от радости. Но она, словно придя в себя, покачала головой, поцеловала его в темя, отстранила его руку, отступила от него шаг назад, и твердо и тихо сказала:
- Поздно, Петя.
Он схватил ее руки и сжимал их в своих до боли, и пытался обнять ее, но она твердо отстранила его еще раз, и отошла к переднему углу. Там между нею и им был столик, на котором лежала раскрытая славянская книга. Он хотел отодвинуть столик, оттолкнуть его от нее, столик закачался, книга едва не упала на пол, но она рукой удержала столик и, положив руку на книгу, сказала:
- Ничего не надо. Что с Богом бороться! Я не для протесту, не для противления отцу надела это, - она указала на поношенное, порыжелое черное платье, то самое, в котором была на сговоре, - я обещалась Богу. Я не сниму его, Петя. Не неволь меня.
Она вослед за ним спустилась к отцу.