- Всюду можно спастись. Пятая заповедь раньше многих дана. В каждом углу иконы. Молись.
Иногда же он не так отвечал на ее речи о монастыре, - и этот отцовский ответ был страшнее всего для Ариши. Он упорно смотрел ей в глаза и с глубокой тоской, с неподдающимся никакой утайке страданием, с смотрящей в глаза болью, отвечал вопросом: - "Отец и мать надоели? Торопишься крест над ними поставить? Успеешь, поставишь. Дай срок. А, может, и пожалеешь, что поторопилась". Она целовала ему тогда руки, ласкала отца и, как в детстве, проводила пальцем по его векам (она, бывало, проведя пальчиком, ахала: "тятя! тятя! водичку посолил!" и целовала соленую водичку) - и на пальце ее делалось влажно от крупной, неутаенной, старческой слезы, - и она пыталась, понуждая себя, забыть, истребить в себе самую мысль о монастыре, смыть ее со своей души отцовской крупной слезой. Но это была уже не мысль; это был уже вынутый жребий, который выпадал всякий раз вновь, когда его пытались прятать.
Она боялась прятать долее этот жребий. Ей становилось страшно: а вдруг Господь найдет его вновь Своей рукой и предъявит ей с гневом и накажет не ее одну, а и близких, за упорное сокрытие? В доносившемся по утрам тихом монастырском благовесте к утрени - уже не радость и умиление, как прежде, слышалось ей, но тихий упрек, настойчивый кроткий призыв. Пойти в монастырь без благословения отца и матери она и думать не могла. Тогда она решилась написать человеку, о котором много думала и передумала за эти четыре года со дня сговора. Он один, если Господь укажет, может помочь ей.
Это был дядя Андрей, - монах Анфимий, на Афоне. Она знала его адрес: она раза два в год надписывала конверты и писала, от имени отца, письма: к Пасхе и Рождеству посылали немного денег на скит, а иногда и шелку на облаченье или воздухи. Но сам Анфимий никогда не отвечал на письма; отвечал настоятель скита: Анфимий был в строжайшем затворе и не видел людей. Помолившись, она со страхом написала на Афон и ждала ответ. Ответ пришел не скоро, через несколько месяцев, и не ей самой, а отцу. Монах Анфим писал брату сам: "Видно, мало моих грешных молитв за всех вас, единокровных мне, купующих и торгующих: - не покрывают, видно, мои грешные молитвы всей вашей купли и продажи мирской, что послал вам Господь новую молитвенницу, мне, недостойному, в подкрепление, племянницу мою, а твою дочь, рабу Божию Ирину, вложив ей в сердце желание восхитить всечестный ангельский образ. А ты, брат, слышу, сего ведомого Божия дела не желаещь и противишься многие уж годы: посуди, с разумом сообразно ли сие? Али, думаешь, век будешь куповать и продавать? Вспомни, что писано о сем: "яко же бысть во дни Лотовы: ядяху, пияху, куповаху, продаяху, саждАху, здаху", - вам надобно, доколе не погубил огнь и пепел всей сей купли и продажи, купно с производящими оную. Сего ли дождаться хочешь? Прекрати противление. Молитв моих не хватает. Дочь благослови Богу послужить. А я благословляю ее и вопреки тебе о ней Бога прошу. Слабею житием; умереть скоро чаю. Кто за вас, купующих, тогда помолится? кому вы нужны! Расторгуете вы души свои до грошика. Примите молитвенницу, аки дар Божий. Доколе тебе прати против рожна? Не Савл ты, Господь вас всех благослови. Смиренный и паче всех грешный монах Анфим".
Прадед никому не сказал о получении письма. Письмо привело его сначала в гнев: "Нажаловалась! - подумал он про дочь, а о брате: - Святошник рад учить! Высокие горы, видно, ум застят: отца с дочерью делит". Но он несколько раз перечел письмо, и гнев его прошел, и он впал в молчаливую, упорную грусть. Ему что-то вспомнился и монах Анфим, брат Андрей.
Это был младший брат; с братьями прадед был вообще чужд и далек, но Андрея он когда-то любил больше других. "Что он понимает!" - с возмущением думал сперва прадед, о его письме, о его праве решать судьбу дочери, - но ему вспомнился тот вечер, когда все вернулись с богомолья из подгородного монастыря, а брата Андрея не было. Мать плакала, а братья равнодушно успокаивали ее: "найдется, не золото". Все ушли из комнаты, а мать сидела одна за столом, и сальная свеча заплыла, чадила, и огонек колебался и двигался, как золотой паучок. Мать плакала. Он вошел к ней уже поздно ночью, а она все так же сидела и только свеча уже тухла, догорев до конца. "Матушка, вы бы шли спать, - сказал он, - утро вечера мудренее". А мать, услышав его, заплакала еще громче и сказала: "Да ведь сердце-то спать не уложишь. Болит. Кровный ведь". У Андрея был высокий грудной голос и он любил петь. Перед уходом же и петь перестал. Только потом это вспомнили; в этом примета была, что не жилец он дома.
Прадед попробовал представить себе Афон: горы, море, монахи, и между ними брата, - но брат оказывался между ними в синей рубахе, в которой ходил дома, русоволосый, с кроткими серыми глазами, и высоким лбом, с зеленым шелковым пояском, плетенным матерью, в небольших сапожках; вспомнил картинку: гора с двумя зубцами, а над ней Царица Небесная и корабли плывут к горе по волнам, - но представить не мог. Все было в тумане.
"Помилуй мя, Боже, помилуй мя!" - великопостным распевом, как не ефимонах, пропел он. Он тосковал.
Он развернул псалтырь - и прочел неполную кафизму, но и она была далеко от него, как двузубчатая гора.
На утро он встал чем свет и, неприметно, вышел из дома. Он пошел в монастырь и, стоя за ранней обедней, внимательно смотрел, как служит священник, как проходят<,> кланяются и молятся монашки, слушал, как они поют, как читают поминанье, следил, не коптят ли лампадки, не оплывают ли свечи, посмотрел, какого воску продают свечи и почем свечи, про священника подумал: "спешит!", пенье монашенок похвалил про себя, при чтении часов заметил: "бисер нижет", "кланяются низко и чинно и хвостом не виляют". Лампадки нашел, что чисты и воск берегут: свечам не дают оплывать, лишнее гасят, свечнице полестил про себя: "Умная: свечи предлагает сначала подороже: Вам за десять, - спросит, а потом уж, выждав, прибавит: есть и в пять, и в три". Но больше всего ему понравилась игуменья: как стала на свое место, так ни разу к ручкам кожаным не притронулась локтем, по сторонам головы не повела - а всК видит, и все видят, что она всК видит. И молится хорошо, попросту. "Княгиня", - твердил он про себя.