Он не достоял обедни - и пошел по монастырю, и все посмотрел. Зашел в пекарню - попросил ломоть хлеба: пропечКн! - отведал квасу: жидковат; спросил, что варят сегодня на обед и, услышав: "капустку, батюшка", спросил: "А своя?" - и в ответ: "С своих огородов, батюшка" и при словах: "на целый год хватает, до новин", одобрительно кивнул головой; на скотном дворе нашел, что коров бы и довольно, да плохо кормлены, но тут же объяснил себе: "впрочем, кормА в сем году плохи; не добрИли"; вошел в сенцы и глянул на минутку в открытую дверь чьей-то кельи, увидел крашеный пол, половичек, выбеленные стены, горшки с цветами на окне, - подумал: "чисто живут", вышел из корпуса, прошел мимо погреба, зашел в просфорную, взял две просфоры<:> одну за 2 к<опейки> - самую дешевую, другую за четвертак - толстую и пышную с хорошо отпечатанным образом Владимирской Божьей матери на верхушке, - перекрестясь, попробовал ту и другую, решил: "Тесто одно и то же. Игуменья умна: богатого с бедным на хлебе Божьем не делит".
Зашел в монастырскую лавку, при святых воротах, спросил монашеское рукоделие, какое есть собственное: ему показали ложки кипарисовые, иконки в бисерных и фольговых ризах, детские мячики из тряпочек, взял себе по штуке, - но не понравилось, что есть в лавке какие-то дамские шнурочки из бисеру, кошельки, сумочки, даже гребни, не утерпел и сказал: "Ну, это бы для Гостиного ряду оставить надо". - "Спрашивают", сказала монахиня за прилавком. "А если духов спросят, тоже держать будешь?" - сказал, но тут же пожалел, что сказал, и взял еще часослов в коже и икону на перламутре. Вышел из лавочки и у проходившей торопливо монахини спросил: "Мать игуменья дома?" - "Дома-с, - ответила та, - чай кушают после обедни". - "А этого я у тебя не спрашивал вперед бежишь", - подумал про себя, и, опустив голову, сам пошел к игуменье.
Игуменье незачем было объяснять, для чего он пришел. Он знал, что она не могла не знать того, что знал весь город. Игуменья - очень старая, худая, с заострившимся от старости носом, с большими, еще полными жизни светло-карими глазами, - пила чай из маленького, почти игрушечного самоварчика, совершенно одна. Возле чашки ее - очень тонкой и будто игрушечной - стоял медный звонок в виде царя-колокола. Она поздоровалась и налила ему чаю.
- Что ж от обедни-то ушел? - спросила она. - Хлеба небесного не дождался, без антидору вышел.
- Долго молитесь, - чуть усмехнулся он, - а мы - грешны: ноги не держат. Просфорки ж у тебя, не потаю, хороши.
- Слава Богу, - сказала игуменья, - и оба замолчали. Он, не притрагиваясь к своему чаю, ничего не объясняя, а только не сводя глаз с нее, спросил сразу:
- Примешь?
Она отвечала одним словом:
- Приму!
То, что она так легко его поняла и сразу ответила, раздосадовало его, и он, усмехнувшись с горечью, резко спросил: