- Остановись, Прокоп Иваныч, слышала я много, как ты волевольничал. Довольно тебе против рожна прати. Бог долго ждет, да больно бьет.
Прадед поник головой и долго сидел, молча. Тяжело ему было сидеть неподвижно и думать, молча: не было залы, по которой можно ходить всю ночь, не было старого, родового Спаса, которому можно было вопить в душе: "Вразуми!" В руке долго оставалась у него пустая хрупкая китайская чашечка, и железные крепкие пальцы не смяли, не раздавили ее. Молчанье и неподвижность за игуменьиным столом дорого стоили прадеду, но он молчал. Он сидел неподвижно: взывал ли он к родному Спасу, упорно прося вразумить? - неизвестно, но состоялось в прадедовой душе за это неподвижное молчанье - давняя горечь, он внезапно поднял голову и голосом, в котором что-то сдалось, что-то пуще болело, что-то плакало, спросил:
- Обижать не будешь?
- Не буду.
- А то назад возьму...
- У Бога отнимешь.
- Келью сам буду строить.
- Строй. Невелику.
- Псалтырь по покойникам читать не заставляй.
- Если будет нужно для ее пользы, заставлю.