- И одеяла бабам стегать заставишь?
- Заставлю.
- И от нас с матерью запрешь?
- Первый год запру. На второй год - на великие праздники видеться будет.
- Больно ты строга.
Игуменья усмехнулась.
- А ты, что ж, хочешь, чтоб она в монастыре не Богу невестилась, а миру? Тогда замуж отдай: не Христу, - а купцу уневесть. А если послушаюсь тебя, баловать ее стану, ты же сам скажешь про меня: какая ты монахиня, да еще игуменья! Ты - черная барыня, баловница. Монастырь-то, скажешь, у вас не для Иисуса, а для сладкого куса! Осудишь - и прав будешь. А я грех приму.
Прадед молчал.
А стены игуменской кельи, толстые, древние, белые как снег, привыкли к молчанью.
- Дивлюсь я, - прервала молчанье игуменья, - слышно про тебя, что в своем деле ты строг и порядлив, и знаешь, где чему место и какое чему время, приказчика к белому шелку с грязными руками не допустишь. Вот ты и от меня не требуй, чтобы я белому шелку допустила запылиться или не на настоящее место его положила. Шелк беру белый, чистый, не притронутый ничьими руками, - белым и чистым должна и Христу передать. Иначе Он с меня взыщет. Строго взыщет.