- Не берешь себе - твое дело. Тогда укажи, куда мне деть. Они у меня со счетов сброшены. Вновь присчитывать не стану.
Прямых отказов прадед не принимал, и тогда Петр Ильич, подумав, тихо сказал:
- Пожертвуйте-с на монастырь.
- Какой?
- В городе у нас один-с. Женский, - поклонился и вышел. А прадед в тот же дань отвез деньги игуменье и передал от имени Удальцова. Мать Иринея никогда не узнала об этих деньгах.
Приехав из монастыря, прадед призвал к себе сына Ивана Прокопьича и, предварив, что по завещанию, оставляет ему фабрику, лавки, дом, потребовал обещания перед образом, чтоб Удальцов навсегда оставался при деле, что бы ни было, и чтоб была ему комната отдельная при фабрике, при доме ли, где пожелает. Сын обещал.
Петр Ильич жил одиноко. Он был любитель и знаток певчих птиц. Весною и летом, он, взяв с собою кого-нибудь из мальчиков из молодцовской, уходил, по праздникам, на целый день в загородную рощу или в березовый лес слушать птиц, или в поля - приманивать на дудочку перепелов. Зимою же у него висело несколько клеток с птицами - одни из них ожидали "выпуска" на Благовещенье, другие - канарейки - жили круглый год, и старели вместе с Петром Ильичем. Только соловьев и жаворонков он никогда не держал в клетках, и приятелю своему, дьякону от Сорока Мучеников, страстному птицелову, объяснял:
- Грех, я полагаю. Жаворонок даже, - замечайте, - от взоров наших Богом скрыт: поет в небесах небес, а я его буду в клетке держать?
- А соловей?
- А соловей - темнотою ночи тоже скрыт и собственной невидностью: ему для пенья куст нужен, безлюдность, полЩночь.