- Пожалуйте!
Военный шинель скинул, бросил на стул, и в мундире вошел к бабушке, притворил за собой дверь. По-военному, деликатнейше, поклонился ей и сказал:
- Узнаете меня, матушка?
А бабушка, встав с кресла, только, по-старчески, трясла головой.
- Запамятовали разве, как Ваську-то на чердаке молоком поили?
Параскевушка не утерпела: приложила одно ухо к двери, но только и поняла, что матушка не узнает богатого офицера, а он ее хорошо знает и про кота - про сударя Ваську - спрашивает. Кот же тут увивался у ног матери Иринеи. Тут бабушка улыбнулась и сказала, наконец:
- Мудрено узнать. Васька-то другую шубку надел!
Тотчас же она приказала Параскевушке ставить самовар. Параскевушка пошла на кухню, а военный поцеловал руку у бабушки, к величайшему ее смущению, принялся ее горячо благодарить и отвечал без дальних слов:
- Шубку-то эту, - он указал на свой блестящий мундир, - Васька по вашей милости только носит, а то носить бы ему похуже той, в какой Васька был на чердаке, - и рассказал бабушке с волнением, что в памятный "щейный бунт" он к вечеру только пришел из отпуска от родителей, так что его не видел никто из начальства, и не отмечался прибывшим из отпуска, и сразу попал в юнкерский круг, собравшийся на плацу и шумевший над выкинутыми мисами.
Когда солдаты стали окружать юнкеров, после оскорбления офицеров, он бросился в сад и, непойманный, добежал до монастырской стены, по старой дуплистой липе взобрался на стену, - и уж не помнит, как очутился на чердаке. Пересидев на чердаке до вечера, он явился домой, к отцу, полковнику в отставке, хлыновскому помещику, и слег в постель от волнения. После же достал свидетельство от врача о болезни и через два-три дня, когда в училище все было давно спокойно, вернулся, как ни в чем не бывало. Как на задержавшегося в отпуске по болезни, на него не пало никакого подозрения в участии в бунте. А товарищи, конечно, не выдали.