"А ты знай, - опять строго сказала бабушка: - ты старшая. Друг за дружку держитесь. Попрошу игуменью вас в келье оставить. А не оставит - смиритесь".
Келейницы еще пуще заплакали.
- "С вами не сговоришь! - махнула рукой бабушка, и ласково, ласково наклонилась над Параскевушкой, стоявшей на коленях возле постели: - Глупые! Богу молитесь, людей любите, тварь жалейте. Считайте себя худой травой, крапивушкой, полынкой горькой, последней травой, никому не нужной - и спасетесь! Легко это. Одно это-то и легко на свете".
Ей трудно было говорить. Она рукой дотянулась до головы Марьюшки - и переведя дух, сказала:
- Простите меня обе, Христа ради...
- Матушка, нас прости, - завопила было Марьюшка в слезах, но бабушка рукой остановила ее и сказала:
- Мой черед. Погоди, - и продолжала: Простите меня, худую старуху, земно прошу, хоть поклониться земно не могу, - в чем согрешила перед вами: делом, словом, помышлением. Да еще вот сколь я жадна: не прощенья только прошу от вас, а еще: молиться обо мне, грешной, прошу, - да еще и о родителях моих, Прокопии и Федосьи, да о рабе Божии Петре, прошу молиться...
- Будем, - всхлипывая, сказала Параскевушка.
- Спаси вас, Господи, за то. А я, коли обрету дерзновение, там за вас помолюсь...
Келейницы поклонились в землю перед бабушкой, она благословила их, при себе велела открыть сундук и приказала поровну разделить между собою одежду. Когда это было сделано, бабушка тщательно наказала Праскевушке, в чем ее хоронить, как устроить помин в церкви, кому читать Псалтырь по ней, и сколько и что дать читальщицам, что на поминальный обед сготовить для сестер, для родных и для нищей братии. Бабушка заставила келейниц не раз повторить все свои приказания и, убедившись, что они точно их запомнили, послала Параскевушку оповестить игуменью, что она хочет проститься с нею и со всеми сестрами, потому что отход ее недалек.