Игуменья скоро явилась к бабушке, и они долго беседовали наедине. Игуменья обещала бабушке постричь Параскевушку в мантию и оставить ее с Марьюшкой в бабушкиной келье. Она просила также бабушку сказать племяннику, моему отцу, чтобы тот помог закончить ремонт собора: денег, пожертвованных лесопромышленником, не хватило. Бабушка обещала.
После игуменьи приходили прощаться с бабушкой все сестры, от казначеи до последней чернорабочей послушницы. Бабушка всем раздавала на память иконы, крестики, одежду, рукоделье, келейные вещи. Прощание очень утомило ее, и Марьюшка все просила ее прекратить и благословить всех сообща, но бабушка не хотела прерывать и довела до конца, благословив и дав крестик и пряничек последней девочке из монастырского приюта.
Тем временем Параскевушка была послана к нам в дом сказать, что бабушке худо и она просит приехать проститься. Тотчас же послали в лавку за отцом, а нас, детей, стали собирать к бабушке. Параскевушка сидела в столовой и в слезах рассказывала матери:
- И не поверила я, родная моя, про кота-то, как ночью она позвала меня: не было его, не было по углам, и даже дерзко ей ответила, а теперь вижу: дура я, дура: да ведь это сударь-кот приходил - звать ее в земельку, а душеньку - на небеса!
- Что ты, Параскевушка, - усомнилась мать, даже с некоторым неудовольствием, - как же это так? Кошка - тварь неразумная: как она может звать старицу?
Параскевушка, не осушая слез, стояла на своем: - Я уж и сама, матушка Анна Павловна, сбираюсь к вам, а сама слышу: мяучит в келье. И голос-то его, сударев котов.
Мать не пыталась больше разубеждать горевавшую Параскевушку.
Когда нас привезли к бабушке, отец был уже там. Его глаза были заплаканы. Он сидел на стуле в ногах у бабушки и еле посмотрел на нас, когда мы вошли. Параскевушка вошла с нами и обмерла: как после она изъяснила, она сразу заметила, что бабушка уж одним только мизинчиком стояла на живом месте - вся уж почти перешла на мертвое.
Мы плакали - и я не помню хорошо прощанья с бабушкой. Поразило нас, что она была так мала, так худа, так бела, - что будто лежала под одеялом фарфоровая куколка-старушка. Отец поднес ей два небольших образа, взяв их, по указанию Параскевушки, с божницы - и она благословила нас ими, еле-еле имея силы на минуту удержать их в руках. Потом она перекрестила нас, и мы целовали ее руку, белую и холодную, перекрещенную крест на крест синими высокими жилками. Показалось мне, что она прошептала нам:
- Растите. Радуйте.