Они читали еще, а потом Ариша зазвала его смотреть, как из хмелю заплелась у старого ореха зеленая борода, - и они смеялись, и рвали бороду. Ариша подвязала себе пряди хмелю и бодала его бородой. Иногда ею овладевало неудержимое веселье, она взбиралась на дерево, задирала оттуда мальчика ветками, кидалась шишками, звала качаться на ветках. Мальчик был весел, но тише - и играл с нею, немного, боясь ее веселого неугомона. После неугомона она стихала и требовала, чтобы он что-нибудь рассказывал ей, и он рассказывал ей страшные истории, слышанные от приказчиков в молодцовской, о зарезанных ночью, на постоялых дворах купцах, о разбойниках на большой дороге, о бородатом торговце, который с невидимым черным аршином ходит по лавкам и спрашивает себе красного сукна, и когда подадут кусок, начинает мерить на свой аршин, и сколько ни меряет, все конца нет, и если не прочесть трижды "Живый в помощи Вышнего", то весь товар себе намеряет. Ариша слушала, но не боялась этих историй. Она начинала сама сочинять в том же роде.
Петя слушал и тихо возражал ей:
- Это ты неправду говоришь. Этого не было.
- Неправда и про аршин, - защищалась она.
- Нет, было, - отвечал он. - Страшное бывает. У нас утонул братец.
Она просила его рассказать, но он знал только, что брат утонул - в реке, в полдень, в осоке, - и грустно замолкал.
- Его утащил водяной, - делала догадку Ариша.
Петя не возражал ей, но не хотел думать про водяного, - но и водяной, и "утонул", и разбойники, нападающие на купцов, едущих в Нижний на ярмарку, и безмолвные жуткие голубые зарницы, бегавшие по небу угрюмой ночью (он смотрел на них из окна молодцовской, когда все спали), и черный ночной сад с непрестанным, безмолвным, тягучим разговором деревьев, и люди, строгие, молчаливые, или вроде старого купца Андрея Ерофеича в дымчатых очках, с белыми, как в снегу, бровями, молча сидевшего в своей лавке и отсчитывавшего костяшки на счетах тремя пальцами (а куда делись два другие? - никто не знал) - все было страшно. Он думал и о царях-мучителях, и об отрубленных головах мучеников, и о телах мучениц, истерзанных зверями, и о крови, которая капала на землю и пробивала в земле своею тяжестью глубокие ямки - и ему становилось ясно, что на земле и было и будет страшно. От старшего приказчика, Петра Петровича, постоянно читавшего толстые кожаные книги с медными застежками и евшего из особой чашки, а на шее носившего тяжелый медный осьмиконечный крест, он знал, что придет Антихрист, Гог и Магог выпустят неверного царя-сыроядца, горькая звезда упадет с неба и замутит все воды земные, - что будет на земле еще страшнее, чем было и есть, - и он уверялся, думая об утонувшем братце, которого не знал, и о синих зарницах, и об Антихристе, что страшного не минуешь, - и тихо и грустно отвечал Арише, как бы желая ее успокоить и как бы приготовить к страшному:
- Нет, страшное есть!
- А ангелы есть, - тихо, твердо и серьезно возражала Ариша.