- Завтра, чем свет, товар отправляем в Оренбург, оттуда с караваном в Бухару. Ты с ним поедешь. Собирайся.
И добавил, посмотрев на его руки:
- Если б не руки твои: - князь ведь ты по рукам-то, - я бы тебя прогнал, так прогнал бы, что ты себя не нашел бы, не только что другие тебя. Вон!
В этот вечер, в молодцовской, провожали приказчиков, отъезжавших поутру, в Оренбург, с товарами для Хивы и Бухары, и впервые Петр напился пьян. Его угощал кудрявый приказчик, весельчак Овечкин, гитарист, певун; он подливал Петру водки и пел ему на ухо, обнимая его:
Что затуманилась, зоренька ясная,
Пала на землю росой?
Петя не отстранял его руку, а его звали со всех сторон: - Ручкин, выпей! - Белоручкин, чокайся! - Подвенечный приказчик, ну-ка, со мной белую подвенечную глотни!
И на каждое приглашенье Петя молча подставлял чашку с отбитой ручкой, и пил.
Утром он еле встал от хмелевой боли, и когда садился на дворе, с двумя другими приказчиками, в высокую тележку, он качался на ногах и лицо его было бледно, как у больного. На его счастье он не видал, да если б и видел, то, верно, не заметил бы, что из окна антресолей на него смотрела Ариша, и украдкой крестила его, и бледнела, глядя, как его усаживали в тележку и он, взмахивая руками, перебирал губами, клонился на бок. Он не знал и того, что поздней ночью ждала она его и выходила тайком на крыльцо и на двор под окнами молодецкой, а он спал в это время тяжким, хмельным сном. Колокольчик их тележки не подвязали: не стоило подвязывать, так как до заставы было рукой подать, - и колокольчик-валдаец еще на дворе взвизгнул гулко и многоголосно, и рассыпался, удаляясь, за воротами, по мертвому переулку. Ариша все смотрела вслед ему. Она тоже не знала, что не одна смотрела из окна, не одна прислушивалась к удаляющемуся широкому бульканью колокольчика: смотрел и прислушивался Прокопий Иваныч, из окна залы, и, - когда колокольчика стало не слышно, он, молча, положил поклон перед Спасом, и долго не вставал с колен: просил ли он помощи, или прощения, или благодарил? Знал это один Спас.
Прошли сутки. Прабабушка не смела подниматься к дочери на антресоли, но этого было и не нужно: Ариша сама, на вторые сутки, сошла вниз, вошла к матери, поцеловала к нее руку, как обычно, стала к комоду, как всегда делала, бывая у матери, и только лицо ее было бледнее обычного.